Непримиримые нарративы «о другом»: изучение памяти о вооруженном конфликте в Чечне
Евгения Горюшина
IRRECONCILABLE NARRATIVES ABOUT “THE OTHER”: MEMORY RESEARCH OF THE ARMED CONFLICT IN CHECHNYA. Evgeniya Goryushina Federal Research Center Southern Scientific Center of the Russian Academy of Sciences
Abstract. The internal armed conflict in Chechnya is still one of the most politicized and, therefore, sensitive issue for memory studies. The article is based on an analysis of 38 interviews with eyewitnesses and participants during two stages of the hostilities of 19941996 and 1999-2009 collected by the author over the past three years of field research in the Rostov and Moscow regions, the Chechen Republic and neighboring regions of the Caucasus. For ethical reasons, the anonymity of all respondents is preserved, in agreement with respondents only small excerpts of the interview are published to characterize the key moments of the conflict memories as agreed. Also, the article is based on analysis of up to date English-language and Russian-language works dedicated to the connection of memory and conflict, as well as to the most significant works on the study of the Chechen conflict including.
The author made initial assumption that the stories told were able to reconcile warring narratives, however her research demonstrates the opposite -- the preservation of mythologized interpretations of the past leading to a memory abuse, the construction of an “other", even external image of the enemy in the war. Also, the author claims that memory of the Chechen conflict is closely intertwined with the memory of the Great Patriotic War that turned out to be sought after by the political elite in the early 2000s. In the recent decades, the victory policy became an instrument for the foreign policy course reshaping in Russia, which has also supported the transition from local conflicts to larger-scale wars outside the country.
Keywords: Chechnya, conflict, historical memory, interviews, victory policy
Евгения Горюшина Федеральный исследовательский центр Южный научный центр РАН
Аннотация. Внутренний вооруженный конфликт в Чечне до сих пор остается одним из самых политизированных и, следовательно, труднодоступных для изучения памяти о нем. Статья основана на обобщении собранных автором 38 интервью с очевидцами и участниками двух этапов боевых действий 1994-1996 гг. и 1999-2009 гг. за последние три года полевых исследований в Ростовской и Московской областях, Чеченской Республике и соседних регионах Кавказа. Из этических соображений сохраняется анонимность всех респондентов, по согласованию с респондентами публикуются только незначительные отрывки интервью, характеризующие ключевые моменты воспоминаний о конфликте. Также в статье предложена обширная историография англоязычных и русскоязычных исследований по взаимосвязи памяти и конфликта, в том числе приводятся наиболее значимые работы по изучению чеченского конфликта.
Автор статьи допускает, что рассказанная история способна примирить враждующие нарративы, но исследование демонстрирует обратное -- сохранение мифологизированных интерпретаций прошлого, которые приводят к злоупотреблениям памятью и конструированию «иного», даже внешнего образа врага в войне. В статье утверждается, что память о чеченском внутреннем вооруженном конфликте тесным образом переплетена с памятью о Великой Отечественной войне, которая оказалась востребована политической элитой в начале 2000-х гг.
В этот период в России начинает формироваться политика победы, ставшей инструментом изменения курса внешней политики, в результате которой произошел переход от локальных конфликтов к более масштабным войнам за пределами страны.
Ключевые слова: Чечня, конфликт, историческая память, интервью, политика победы
Введение
Исследования в области изучения конфликта и памяти получили новое развитие в начале второй декады XXI века. Прежде всего, это связано с современной международной обстановкой, повлекшей за собой отказ от традиционной войны как способа борьбы за политическое превосходство. Тем не менее, в сохраняющихся конфликтах, перешедших в состояние «глубоко спящих», память служит инструментом воссоздания старого или конструирования нового прошлого (Sachs 2012: 11). В ситуации, при которой в конфронтирующих обществах все еще доминируют мифологизированные интерпретации исторического прошлого, могут случаться злоупотребления памятью. Нередко происходит ее замалчивание, в результате чего появляются «белые пятна» и целые тома забываемой истории. Начало перестройки потребовало восполнения образовавшихся лакун в прошлом с надеждой на то, что рассказанная история поможет примирить враждующие нарративы (Шурмина 2019). Однако в действительности же культура памяти шагнула от космополитизма к антагонизму, тем самым инициировав войны памяти вслед за распадом СССР.
Постепенно история о прошлом превратилась в политику памяти, и пустые страницы стали заполняться новым текстом, сдобренным политическими конструктами новой России. Распад СССР привел к трансформации пространства исторической памяти, создав новые возможности для уже забытых событий, воскресив героев и очертив контуры нового или хорошо известного врага. Память о вооруженном конфликте в Чечне 1994-1996 гг. и 1999-2009 В данной статье завершением вооруженных действий в Чечне считается дата отмены режима контртеррористической операции (КТО) на территории Северо-Кавказского региона 16 апреля 2009 г. гг. не стала исключением в череде постсоветских конфликтов, заняв центральное место среди непримиримых нарративов, что представляет актуальную проблему для изучения в междисциплинарном срезе политической антропологии, истории, социальной психологии и этнографии.
Следует уточнить, что современные чеченские историки отвергают наименование вооруженных действий 1994-1996 гг. и 1999-2009 гг. чеченскими кампаниями или войнами. Поэтому, исходя из «Наставления по международному гуманитарному праву для Вооруженных Сил Российской Федерации» (утверждено Министром обороны РФ 08.08.2001), в данной статье применяется термин «чеченский внутренний вооруженный конфликт», который делится на два этапа вооруженных действий соответственно.
Ключевым фактором, осложняющим всестороннее исследование памяти о чеченском конфликте, стал экспоненциальный рост медиа-источников (с 1994 г. и по настоящее время), содержащих в большинстве случаев информацию публицистического характера и зачастую противоречащие друг другу непроверенные данные.
Дополнительную сложность рассмотрения памяти о событиях в Чечне представляет дефицит крупных полевых исследований, проведенных непосредственно в республике (либо вне республики) с участниками или очевидцами событий тех лет. Исключением стала работа известного историка и социального антрополога, академика РАН В. А. Тишкова «Общество в вооруженном конфликте (этнография чеченской войны)» (Tishkov 2001: 13), изданная в 2001 г., то есть за восемь лет до снятия режима контртеррористической операции (КТО) в республике. На основе свыше 100 интервью с участниками событий (политическими деятелями, чеченскими боевиками, беженцами, представителями всех -- по заверению автора -- всех слоев чеченского общества) была создана целостная картина сформировавшейся тогда идеологии сепаратизма, антропологии насилия, заложничества и торговли людьми в регионе. Тишков умело сводит образ «воюющего чеченца» эпохи Б. Н. Ельцина вовсе не к примордиализму, а к социальному конструкту, образовавшемуся на основе исключительно войны постсоветского времени.
С точки зрения Тишкова, именно военный конфликт породил чеченство как первичную социально-психологическую характеристику, базирующуюся на ряде подкрепляющих ее элементов: «а) националистическом нарциссизме, б) комплексе жертвенности (виктимизации) и с) мессианской идее “гробовщиков империи”, “освободителей Кавказа” и “авангарда исламизма”» (Tishkov 2008: 75). Вступив в полемику с известным журналистом Томасом де Ваалом, написавшим одну из серьезных работ по событиям в Чечне, Тишков полностью отрицает его комментарий относительно значимости роли «жизненной памяти» о событиях 1944 г. для чеченцев. Напротив, автор «Общества в вооруженном конфликте...» демонстрирует, что инструментами изменения и даже в некоторой степени нагнетания идентичности в среде чеченцев конца 1980-х-начала 1990-х гг. стали повседневные призывы о том, что чеченец -- «представитель древней и уникальной цивилизации, а ныне депортированный и угнетаемый, должен продолжить великое дело шейха Мансура и имама Шамиля» (Tishkov 2008: 278). Тем самым Тишков наглядно показывает механизм создания инаковости чеченцев как социума перед непосредственным началом масштабных боевых действий в 1994 г. В своем исследовании он настаивает на том, что чеченцев характеризовали вовсе не отличительные от других признаки, а, напротив, игнорируемые многими специалистами общие признаки схожести.
Однако можно оспорить тезис Тишкова о малозначительности «жизненной памяти» в контексте чеченского конфликта. Индивидуальная память рассматривает однородную «историю» как совокупность фрагментов и противоречивых жизненных опытов. «Воспоминания столь же ограничены и пристрастны, как и перспективы восприятия или оценки воспринимаемого» (Assman 2019: 218). Немецкий историк и культуролог Алейда Ассман демонстрирует это на гендерных различиях в отношении к пережитому в годы Второй мировой войны. С ее точки зрения, на индивидуальную память оказывает непосредственное влияние поколенческая память. Иными словами, «эксплицитные субъективные воспоминания встроены в имплицитную поколенческую память» (Assman 2019: 218).
Внутренний вооруженный конфликт в Чечне не только повлек за собой невозможность формирования однородной истории, но создал многочисленные жизненные опыты и привел к тому, что чеченский социум превратился в разорванное войной общество (Tishkov 2004: 17). В качестве одной из причин подобной трансформации Тишков указывает крах конструирования новой чеченской идентичности на основе радикального ислама. Еще одной немаловажной причиной выступает то, что «слишком много чеченцев оказалось подвержено националистической идеологии, к которой добавилась романтика и логика вооруженной борьбы, а затем и “великой победы”» (Tishkov 2008: 79). Впрочем, именно гонка за «великой победой» станет ключевым фактором формирования другой политики памяти в России на рубеже XX-XXI вв., на которую значительное влияние оказал внутренний вооруженный конфликт в Чечне. Об этом речь пойдет далее в статье.
Подобные споры о гибкости инструментов создания и (или) присваивания инаковости чеченцам периода вооруженных действий были не единичными. Профессор университета Брадфорда и член Валдайского клуба Джон Рассел искал ответ на свой же вопрос: «...насколько далеко зашедшая политика демонизации чеченцев, которая помогла Ельцину и Путину развязать соответствующие войны, стала главным препятствием на пути к миру в Чечне?» (Russel 2005: 101)
Необходимость формирования образа других чеченцев как воплощения совокупности переплетенных культурных, этнических, гендерных, социальных и религиозных стереотипов соответствовала запросам политической элиты того времени. В течение последних трех десятилетий большинство СМИ в значительной степени проблематизировали взаимоотношения между русскими и чеченцами, буквально патологизировав чеченскую культуру посредством перманентной войны и ее непреодолимых последствий.
Вопреки тому, что теория инаковости в этническом контексте постоянно перерабатывалась и дополнялась расширенным инструментарием на протяжении практически всей «эпохи крайностей» (начиная с Первой мировой войны), сегодня она характеризуется широкомасштабным использованием и злоупотреблением образом Другого (Jensen 2011: 64).
Историография исследования
чеченский конфликт исторический память
Несмотря на обширный массив публицистических материалов по воспоминаниям о вооруженных действиях в Чечне, последние три десятилетия охарактеризовались внушительным количеством научных работ по чеченскому конфликту в целом, но крайне малым объемом исследований по памяти и ее специфике.
Прежде всего следует обозначить те работы, где описана взаимосвязь памяти и конфликта. Обнаруживается, что этому аспекту уделялось особое внимание в трудах иностранных авторов, которые за окончанием холодной войны видели формирование нового миропорядка. Однако мало кто из них ожидал, что новый миропорядок повлечет за собой стремительное распространение националистических взглядов и убеждений о суверенитете, а миру будут угрожать «жестокие этнические, религиозные, социальные, культурные или языковые конфликты», о чем писал в 1992 г. Б. Бутрос-Гали, шестой Генсек Организации Объединенных Наций (Boutros-Ghali 1992: 203). Как отмечают ученые Эд Кернс и Мичеал Д. Роу, что далеко не все эти конфликты по своей природе являются новыми: «Некоторые из них просто не были отражены посредством СМИ во время холодной войны, и поэтому мы в западном мире оставались в неведении об их существовании. Одновременно с окончанием холодной войны возникали не только новые конфликты, но и обострялись другие, которые десятилетиями находились в состоянии “бездействия”» (Cairns, Roe 2003: 19).
Профессоры Кернс и Роу обращаются к социально-политическим наукам с целью описания роли памяти в процессе формирования или воссоздания многочисленных конфликтов, угрожающих глобальному миру в XXI веке. Используя не только теоретические, но и эмпирические методы в исследовании, авторы приходят к важному выводу -- именно область знаний о связи между памятью и конфликтами является одной из самых пренебрегаемых и малоразвитых в современной науке. Тот же тезис подтверждаем исследованием теоретического характера Патрика Девайн-Райт -- профессора общественной географии (географии человека). Он полагает, что последние две декады в общественно-гуманитарных науках характеризуются небывалым интересом к истории и памяти (Devine-Wright 2003: 11). Параллельно с этим возросло осознание взаимосвязи между процессами запоминания и проблемами этнических конфликтов, примирения и их урегулирования. Однако только недавно ученые стали предпринимать более или менее серьезные попытки формирования социальной концепции памяти о конфликтах.