Поэтому исследование потребовало детального рассмотрения десятков научных работ по взаимосвязи памяти и конфликтов. Анализ литературных источников позволяет обозначить несколько ключевых направлений в данной области:
Непосредственно те исследования, которые подводят прямо или косвенно к теоретико-методологическим основам конфликтов на основе рассмотрения прошлого войн и вооруженных действий. К ним относятся все еще не потерявшая актуальность работа П. Фассела о Первой мировой войне (Fussel 1975), совместная публикация американских исследователей Г. Шумана и Ж. Скотт (Schuman, Scott 1989), практики забвения Дж. К. Олик и Дж. Роббинса (Olick, Robbins 1998), Дж. В. Верча (Wertsch et al. 2002) и особенно его анализ «белых пятен» коллективной памяти в России (Wertsch 2008), методологическая критика изучения коллективной памяти В. Канштайнера (Kansteiner 2002), война между памятью и историей Дж. М. Уинтера (Winter 2006), впервые изданное в 1994 году междисциплинарное исследование А. Ирвин-Зарецки (IrwinZarecka 2017), взаимообусловленность войн и коллективной памяти Д. Паеса и Дж. Х. Лю (Paez, Liu 2011) (Liu 2009), конфликт и память Б. Вагонера и И. Бреско (Wagoner, Bresco 2016), отражение памяти о войне в Югославии в современной политике Сербии С. Обрадович (Obradovic 2016), и др. Отдельно следует отметить отечественные работы об эволюции исторической памяти о Второй мировой войне в России А. С. Сенявского и Е.С. Сенявской (Senjavskij, Senjavskaja 2009), механизмах воссоздания прошлого В.А. Ачкасова (Achkasov 2013) и А.В. Святославского (Svjatoslavskij 2013), направлениях исследований исторической памяти Е.А. Ростовцева и Д. А. Сосницкого (Rostovcev, Sosnickij 2014), роли исторической пяти в этноконфессиональных конфликтах России С. Д. Савина и М. С. Касабуцкой (Savin, Kasabutskaya 2019) и др.
Коммеморация как процесс преодоления трудного прошлого войны
В этом направлении следует учесть и те довольно редкие исследования, в которых описываются коммеморативные практики, способствующие запоминанию трудного прошлого, а в некоторых случаях и вовсе забвению прошлого о вооруженном конфликте, либо его изменении. Одними из фундаментальных работ стали исследования, пересмотревшие историю США Дж. И. Боднара (Bodnar 1991) и Австралии Л. Спиллмана (Spillman 1997), а так же работы, основанные на реконструкции структуры образа военного конфликта Л.А. Бургановой и П.А. Корнилова (Burganova, Kornilov 2003), осветившие мемориальную версию Афганской войны Н.Ю. Даниловой (Danilova 2005) и коллективную память об этой войне А.В. Стрельниковой (Strel'nikova 2011), ритуализацию и коммеморацию в условиях современной России Т. Келлнера (Kцllner 2013), постсоветское мемориальное пространство М. Бернарда и Я. Кубика (Bernhard, Kubik 2016), В.А. Шнирельмана (Shnirelman 2006) (Shnirelman, политическое в коммеморации в коллективном исследовании Тимоти Дж. Эшплента (Ashplant el al. 2017). Наконец, выделяется пласт исследований, посвященных воссозданию прошлого о Второй мировой войне (вернее, о Великой Отечественной войне) в российском мемориальном пространстве при В.В. Путине. Здесь следует отметить работы британского профессора С. Хатчингса в соавторстве с Н. Рулевой (Hutchings, Rulyova 2008) и особенно российского специалиста в области истории СССР Г.А. Бордюгова (Bordjugov 2015), С. Бернстайна (Bernstein 2016).
Исследования, затрагивающие историческую память о политических трансформациях и вооруженных действиях в Чечне с большим временным интервалом, начиная с депортации чеченцев и ингушей с территории Чечено-Ингушской АССР в 1944 г. В некоторых работах актуализируются проблемы отражения Кавказской войны в исторической памяти современного Кавказа, а в отдельных исследуются последствия постсоветского вооруженного конфликта для его участников и очевидцев. К данному направлению исследований относятся работы посла Хорватии в США П. Шимуновича (Simunovic 1998), американского профессора Х. Рам (Ram 1999), Б. Г. Уильямса (Williams 2000), этнография чеченской войны В. А. Тишкова (Tishkov 2001), М. Гаммера (Gammer 2002), коллективная статья А.Л. Иванова и др. (Ivanov et al. 2003), C. Корнелла (Cornell 2003), Е. Сокирянской (Sokirianskaia 2007), американского профессора Ф. Баннер (Banner 2006), чеченского историка А.Д. Осмаева (Osmaev 2010), канадского профессора А. Кампаны (Campana 2012), Н.Ю. Даниловой (Danilova 2014), обширная англоязычная историография вооруженного конфликта в Чечне Н. Н. Малишевского (Malishevskij 2015), З.В. Сикевича и др.
В большинстве работ исследовательский фокус смещен в сторону не самих конфликтов, а выявлению атрибутов социально-психологической динамики, сопровождающей все стадии конфликта. Именно социально-психологическая динамика (особенно эмоции, идентичность -- будь то формирующаяся с началом или трансформирующаяся во время конфликта, политические установки и настроения) и коллективная память чрезвычайно важны при изучении памяти и конфликта как таковых. На этом настаивают сразу несколько исследователей, в том числе профессор политики и международных отношений в Университете Маккуори (Австралия) С. Лосон и исследователь из Университета Восточной Англии (Великобритания) С. Таннака. Несмотря на обилие научных работ, в которых исследуется столкновение военного прошлого и настоящего на примере региона Восточной Азии, в совместной работе Лосон и Таннака «Противостояние прошлому, нормализация настоящего: проблема военных воспоминаний Японии» (Confronting the Past, normalizing the Present: the problem of Japan's War Memories) актуализируется проблема «столкновения с уродливым прошлым» (Lawson, Tannaka 2011: 407). По мнению авторов, подобная встреча является неотъемлемым условием не только достижения определенной справедливости для жертв войн и конфликтов, но и преодоления тяжести исторической ответственности в результате поражения или победы. Иногда это также является необходимым условием для нормализации отношений между государствами (в случае с Чеченской Республикой Ичкерия, просуществовавшей с 1991 по 2000 гг., -- государственными образованиями), общая история которых может содержать события, где одна сторона считает, что другая подверглась жестокому обращению. Авторы подчеркивают, что апологетика и бесконечные отрицания почти наверняка сохранятся и в будущем, поскольку на внутригосударственном уровне до сих пор продолжаются споры о военных воспоминаниях и их интерпретации. При этом политическая элита стремится к тому, чтобы страна [Япония] играла более заметную роль в качестве значимого участника международных отношений.
Память и «политика победы» в современной России
Идентичные процессы неизбежного столкновения с «уродливым прошлым» при возрастающей роли на международной арене характерны и для современной России, в которой коллективная память о вооруженном конфликте в Чечне все еще остается одним из самых неоднозначно интерпретируемых и политизированных сегментов исторического прошлого страны после распада СССР.
11 декабря 1994 года был подписан Борисом Ельциным Указ № 2169 «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской Республики». В этот же день подразделения Объединенной группировки войск (ОГВ), состоявшие из частей Министерства обороны и Внутренних войск МВД, вступили на территорию Чечни.
Спустя 25 лет после начала конфликта чеченские события 1994-1996 гг. и 1999-2009 гг. по-прежнему вызывают интерес у исследователей и экспертов, но уже не приводят к тому ажиотажу, который следовал за отменой режима контртеррористической операции на территории Северо-Кавказского региона в апреле 2009 года. Это обусловлено в том числе и тем, что незадолго до официального окончания конфликта произошла неизбежная трансформация исторической памяти в России, напрямую связанная с иным восприятием памяти о Великой Отечественной войне.
Историки Д. А. Андреев и Г. А. Бордюгов подчеркивают символизм двух инаугураций Владимира Путина, состоявшихся накануне 9 мая:
«Первая инаугурация 2000 года проходила в обстановке откровенного отождествления новоизбранного президента как бы с самим духом Победы. К этому времени уже фактически завершилась собственно войсковая часть КТО в Чечне, и эта локальная, но нелегкая и чрезвычайно значимая для РФ победа выглядела как бы отблеском той, главной Победы 1945-го» (Bordjugov 2015: 47).
Андреев и Бордюгов настаивают на том, что именно «память о Великой Отечественной войне была остро востребована в первые месяцы президентства Путина прежде всего в ситуации второй чеченской войны» (Bordjugov 2015: 47). Впрочем, ситуация вскоре изменилась, благодаря чему современная политическая повестка оказалась вплетенной в историческую память. Так, в феврале 2003 г., на праздновании 60-летия Сталинградской битвы, Путин сравнил террористов с нацистами 30-40-х гг. XX в., сделав акцент на последующих словах:
«Россия как никакая другая страна знает, что такое война, знает и цену мира, и потому мы уважаем право народов на суверенитет, независимость и свободное развитие» (Vesti.Ru 2003).
Такое сравнение необходимо было для того, чтобы, с одной стороны, приглушить «свойственные европейскому общественному мнению двойные стандарты в отношении борьбы с терроризмом на Северном Кавказе» (Bordjugov 2015: 47), а с другой -- призвать сплотиться против общего врага, как это было во время Второй мировой войны.
Уподобление «террористов» и «нацистов» прозвучало спустя почти два года после 11 сентября 2001 г., когда борьба с терроризмом приобрела особое значение в повестке многих государств на мировой политической арене. Трагедия 11 сентября фактически сняла «международные претензии к России по поводу Чечни» (Bordjugov 2015: 47) и автоматически встроила Россию в международную антитеррористическую коалицию под лидерством США. Дж. Рассел также настаивает на подтверждении тезиса: чеченский конфликт не только стал самым кровопролитным со времен Второй мировой войны, а после событий 11 сентября 2001 г. еще и оказался линией фронта России в международной «войне с терроризмом» (Russel 2005: 108). С точки зрения Бордюгова и Андреева, в данном случае усматривается прямая взаимосвязь между Второй мировой и войной с терроризмом, где Победа 1945 г. фактически явилась масштабной репетицией перед совместными союзническими контртеррористическими операциями (Bordjugov 2015: 49).
На этом фоне «пространство памяти оказалось подмененным одной из своих функцией -- актуализацией прошлого в контексте событий текущего момента» (Bordjugov 2015: 47). К тому же, результаты «первой Чечни» в виде подписания Хасавюртовских соглашений от 31 августа 1996 г. («Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой» Определение Конституционного Суда РФ от 26.12.1996 n 103-о «Об отказе в принятии к рассмотрению запроса группы депутатов Государственной Думы Федерального Собрания о соответствии Конституции Российской Федерации «Принципов определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой» и совместного заявления, подписанных 31 августа 1996 года в г. Хасавюрте».) впоследствии были интерпретированы как поражение Москвы в этом конфликте. Соглашения привели к прекращению боевых действий, выводу федеральных сил и отложенному решению вопроса о статусе территории до 31 декабря 2001 г. Тогда федеральный центр фактически соглашался с полной утратой контроля над республикой, передав власть боевикам.
Поэтому победа во втором этапе чеченского конфликта была необходима новой российской власти в XXI в. для возвращения духа Победы после 1945 г. Процессы актуализации прошлого в контексте текущего момента не были исключительными для России, а оказались схожими с теми, что происходили в США, где Джордж Буш-младший «отправился на Дикий Запад в поисках общего врага -- Усамы Бен Ладена» (Engelhardt 2007: 142). Таким образом, формировалась другая политика победы, буквально зародившаяся в рамках глобальной войны с терроризмом наряду с вторжением США и их союзников в Ирак в 2003 г.
Политика победы претерпевала изменения все последующие десятилетия, вовлекая международных игроков в гонку за пальмой первенства, одновременно затмевая собой прошлые военные ошибки и поражения. И чем дальше от начала вооруженных действий в Чечне в 1994 г., тем стремительнее забывался бесславный зимний штурм Грозного (Goryushina 2019: 240). К началу второго этапа внутреннего вооруженного конфликта в Чечне политика победы окончательно подвела итог вооруженным действиям на Северном Кавказе к тому, что военный успех и слава превратились не только в неотъемлемую часть политической стабильности государства, но и в ресурс непоколебимости авторитета его лидера (Wood 2011: 184), необходимого для последующей борьбы с внутренней оппозицией.
Следует провести четкую линию между отдельно взятой победой и политикой победы. Победоносная битва представляет собой мгновенное фактическое событие, ограниченное в пространстве и времени, достигаемое с помощью физической, технической и экономической силы (Hцlscher 2006:29). Победа предполагает, что в результате боевых действий наносится урон военной мощи и социальноэкономической инфраструктуре противоборствующей стороны. Политическая власть, напротив, отличается созданием долгосрочной концепции, основанной на социальнополитических и религиозно-идеологических институтах. Для того, чтобы военные победы оказались не просто краткосрочными успехами, а могли послужить основой для конструирования общегосударственного культурного поля, они должны быть институционализированы, закреплены в массовом сознании, и тем самым вшиты в политическую власть. В свою очередь, это достижимо с помощью выполнения двух условий:
- создание устойчивых политических институтов, способных обеспечить функционирование власти,
- формирование политики памяти, выражающейся в создании символов (победы) и коммеморативных практик, призванных концептуально закрепить не столько память о самой войне, сколько превосходство и господство победителя.
К моменту снятия КТО в Чечне в 2009 г. уже окрепшая политика победы оказалась способной придать импульс российской внешней политике, которая начала постепенно отражать «растущий баланс между уязвимостью и возможностями» (Monaghan 2008: 721). По мнению доктора Эндрю Монагана из Оксфорда, большую часть второго срока президентства Путина (2004-2008 гг.) Россия находилась в оборонительной позиции. Несмотря на поступательный рост экономики, российская дипломатия была все еще внутриориентированной с доминированием чувства незащищенности в самой Москве. С одной стороны, такая позиция позволила объединить и мобилизовать население страны, и открыто не противостоять Западу. С другой -- сложившаяся ситуация предотвратила внешнее вмешательство во внутренние дела России, что было крайне нежелательным для Москвы после вооруженного конфликта в Южной Осетии 2008 г. и снятия режима КТО в Чеченской Республике 16 апреля 2009 г. Именно в тот период международная ситуация достигла пиковой точки, в которой Россия получила возможность претендовать на роль глобального игрока.