Также этот момент совпал с интенцией России переосмыслить итоги другой не менее важной для нее конфронтации холодной войны. Из чего следует, что период локальных войн на Кавказе должен был закончиться, а политика победы стать отражением военных успехов России за пределами ее государственных границ (вооруженный конфликт на востоке Украины с 2014 г., участие в боевых действиях на территории Сирии с 2015 г.). Однако каким образом на этом фоне изменилась память о вооруженных действиях в Чечне?
Память о конфликте в Чечне: 25 лет спустя
Вероятно, что по прошествии времени память о вооруженных действиях в Чечне продолжает играть дезинтегрирующую роль в обществе, которая только усиливает обоюдную инаковость образа чеченцев и русских.
Это также актуально в силу того, что до сих пор активно обсуждаются разные интерпретации вооруженных действий в Чечне и их последствий. Равно как и в Чечне, так и за ее пределами появились свои герои и жертвы, которые отстаивают собственные представления не только о военной повседневности и причинах конфликта, но и об истории в целом. Поэтому статья апеллирует к анализу и обобщению 38 аудиозаписей глубинных интервью с респондентами-очевидцами и/или участниками вооруженных действий и КТО на территории Чеченской Республики (1994-1996; 1999-2009; непрезентативная выборка), собранных автором статьи в Москве и Московской области, Ростов-на-Дону и Ростовской области, Чеченской Республике и соседних регионах с 2017 г. по 2020 г. Большинство респондентов являются чеченцами по национальности (27 человек). Важным условием записи интервью выступило сохранение анонимности респондентов. Желание раскрыть свои персональные данные во время диктофонной записи выразило малое количество опрошенных -- 3 человека.
Целью записи интервью стало проведение неформальной беседы с открытыми вопросами, где интервьюер способствовал цельному нарративу собеседника с возможностью проявления его чувств. Важным в такой процедуре остается получение нарратива без значительного вмешательства со стороны интервьюера. Отталкиваясь от ряда обязательных вопросов относительно места и даты рождения, возраста (все респонденты старше 40 лет), в котором респонденту пришлось встретиться с проявлениями военных действий (либо их избежать, если речь шла о тех, кому удалось покинуть место конфликта до активной вооруженной фазы), маркерными стали вопросы о переменах в отношении к противоборствующей стороне до войны и после, отношении к довоенному и новому Грозному, образу другого и (или) врага.
Как показывают все собранные интервью в рамках данного исследования, память о вооруженных действиях в Чечне предпочтительнее подавлять и (или) замалчивать. Этим обусловлены частые отказы от записи интервью (особенно на диктофон) на территории самой Чеченской Республики. Официальная политика памяти, связанная с конфликтом, практически полностью исключает воспоминания, идущие вразрез общественно-политической повестке дня. Своими воспоминаниями чаще делились те, кто проживает за пределами Чечни, не связан с какими-либо властными структурами ни на федеральном, на республиканском уровнях и потребовал сохранить анонимность и не распространять аудиозаписи в третьи руки. Поэтому изучение воспоминаний о чеченском конфликте представляется крайне сенситивным научным вопросом, требующим аккуратного обращения не только со сведениями, отличающимися от официальной позиции, но и с индивидуальной памятью респондентов.
По этой причине процесс сбора интервью был сопряжен со значительными трудностями вследствие доминирования официального дискурса в оценках вооруженного конфликта, которые проявлялись уже на стадии предварительного согласования записи с респондентами. Среди опрошенных по событиям в Чечне подавляющее большинство -- мужчины (35 человек). Интервью удалось взять только у трех женщин, ныне проживающих за пределами территории Чеченской Республики. Очевидно, что в кавказских обществах «мужчины располагают большой привилегией рассказывать свою историю» (Assman 2019: 47).
Одна из респондентов, уроженка г. Грозного, покинула столицу вместе со своей семьей до начала фазы открытых вооруженных столкновений в 1994 г. и более никогда не возвращалась на свою родину. Она мотивировала это тем, что у нее и ее семьи отсутствует желание возвращаться туда, откуда она была изгнана своими же «соседями». Женщина утверждает, что не стремится увидеть новый Грозный, так как теперь чеченская столица -- картинка, лишенная прежнего духа. При этом у нее сохраняется неприязнь к тем, кто «спустился с гор и потребовал выкупить за бесценок <...> дом в Грозном» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Ростов-на Дону. Продолжительность 101 минута. Запись: 27 ноября 2019 г. Хранится в личном архиве автора.. С утратой своего дома она потеряла землю и связь с ней.
Отдельные респонденты в своих воспоминаниях затрагивали вопросы утраченного жилья в годы чеченского конфликта. Данный вопрос особенно актуален для русского населения, ушедшего с территории Чечни после 1996 г. (Хасавюртовских соглашений от 31 августа 1996 г.). В открытых источниках средств массовой информации неоднократно поднимался этот вопрос: «По данным Министерства экономического развития из 250 тысяч русских, покинувших Чечню, за государственной помощью обратилось около 170 тысяч человек. Из них 30 тысяч семей обратились в Федеральную миграционную службу и представили документы на получение компенсации, то есть они подтвердили факт владения недвижимостью на территории республики» (данные на 2013 г.) (BoL'shoj Kavkaz 2013).
Впрочем, если внимательно рассмотреть процесс выплат компенсаций за утерянное в ходе военных действий жилье и имущество, становится понятно, что он не решен в полной мере до сих пор.
«Выплаты начались в 2003 г. В 2003-2004 годах компенсацию получили 39 тыс. жителей республики, им было выделено 13,2 млрд. рублей. В 2005 году выплаты прекратились в связи с тем, что выделенные на это средства “были исчерпаны”. В 2006 г. республике из федерального центра было выделено 1,3 млрд. рублей, и власти Чечни объявили, что процесс выплат компенсаций завершается» (Izvestija 2008).
Председатель петербургского Общества вынужденных переселенцев из Чеченской республики Валентина Блудкина рассказывает по этому поводу в открытом интервью: «Мы бежали как могли. Нам даже чеченцы помогали. Я бежала прямо в халате» (RosbaLt 2014). Времени на продажу квартир и движимого имущества не было. «Говорили тогда, что если кто-то продаст свой дом, к нему могли прийти и убить <...> мы жили с русскими по соседству, в один день их просто не оказалось...<...> не знаю, уехали или они, или куда еще делись...сразу дом был занят другими» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Ростов-на-Дону. Продолжительность 94 минут. Запись: 23 декабря 2019 г. Хранится в личном архиве., -- вспоминает одна из респондентов, ныне проживающих за пределами Чечни.
Блудкина в открыто опубликованном интервью описывает свою борьбу за денежную компенсацию по утрате жилья:
«В декабре 1997 года нам стали выдавать денежную компенсацию за оставленное в Чечне жилье, до 120 тысяч на семью. Люди хотели хоть что-то получить от государства. О том, что после получения компенсации нас лишат статуса, тогда никто не говорил. Скорее, скорее, вдруг больше давать не будут!...» (Rosbalt 2014).
Дефолт 1998 г. обесценил денежные выплаты, а вскоре начался второй этап чеченского конфликта.
Вооруженный конфликт в Чечне стал для постсоветской России новым рубежом, где память о войне не только разделила общество на довоенное и послевоенное (Maercker et al. 2009: 250), но и оставила многих жителей (вне зависимости от национальности) без возможности вернуться в свое жилье в Чечне. Тем самым придав памяти о конфликте социально значимый и острый характер. Постсоветская Россия сталкивалась с подобными сложностями впервые, так и не определив до конца в статусе тех, кто был вынужден спешно покинуть свой дом. С юридической точки зрения, вооруженные действия в Чечне периода первой декады XXI в. -- проводимая Россией КТО на собственной территории, т.е., внутренний вооруженный конфликт, повлекший за собой присвоение тысячам людей статуса «вынужденных переселенцев из Чеченской республики, покинувших ее безвозвратно» (Forum pereselencheskih organizacij 2019). Такой статус позволял переселенцам получить денежную компенсацию или ожидать принятия решения на законодательном уровне о предоставлении жилья.
Другой не менее важной социальной проблемой памяти о конфликте стало похищение людей с 1999 г. как источнике дохода. Отдельные чеченские криминальные структуры безнаказанно осуществляли масштабный бизнес, основанный на массовых похищениях людей (преимущественно русских и иностранцев) с целью выкупа или дальнейшей продажи. По этому поводу один из чеченцев-респондентов рассказывал о том, как его самого похитили и случайно обнаружили:
«Я служил в милиции тогда...они [похитители] знали, кто я и кто моя семья, кто мои родственники...<...> меня бросили связанным в мешке, и если бы не пастух, который пас коров у пруда, я бы и остался в этом мешке.дед-пастух спас» Из интервью c респондентом N. Место проведения: Чеченская Республика. Продолжительность 64 минуты. Запись: 2 ноября 2018 г. Хранится в личном архиве автора..
Респондент опускает подробности самого похищения, но указывает также на то, что организаторам его похищения было известно, из какой он семьи, кто был занят в какой сфере.
Интервьюером отдельно задавались вопросы о наименовании событий тех лет, необходимости установления мемориалов, сохранении нарративной памяти о конфликте. Зачастую ответы респондентов настолько разнились, что не представляется возможным описать однозначное отношение к конфликту в Чечне. Однако можно выявить характерные черты для всех записанных воспоминаний. Никто из респондентов-чеченцев не согласился с наименованием «чеченская кампания» (с этим наименованием не согласились и те, кто воевал в рядах российских войск в 1994-1996 гг.), а, напротив, каждый утверждал, что для них это была именно война; каждый высказался за сохранение памяти о конфликте, но против установления памятников участникам чеченских событий.
Причем в большинстве устных свидетельств ключевым (символическим) описываемым событием стал зимний штурм чеченской столицы в 1994 г., а последующие военные действия, растянувшиеся на десятилетие с 1999 г. по 2009 г. многими воспринимаются как антипод «быстрой победоносной войны» (Kommersant VLast' 1999), в нередких случаях -- все еще продолжающейся. Некоторые записанные устные свидетельства демонстрируют уверенность респондентов в том, что чеченский конфликт имеет куда более глубокие корни, и столица все еще стремится подчинить себе окраину Российской Империи (Severnyj Kavkaz v sostave Rossijskoj imperii 2007: 9). Отчасти это реактуализирует связь вооруженного конфликта в Чечне 1990-хначала 2000-х гг. с исторической памятью о Кавказской войне. Однако данный маркерный вопрос об отношении к самому длительному военному конфликту с участием Российской империи не обнаруживает явных подтверждений в большинстве из 38 собранных интервью. В качестве наиболее взаимосвязанных исторических событий респонденты упоминали депортацию чеченцев и ингушей 1944 г. (операция «Чечевица», чеч. Ардахар), распад СССР 1991 г., и как одно из последствий распада осетино-ингушский конфликт 1992 г., который с точки зрения отдельных респондентов-чеченцев оказался провокацией для лидера движения 1990-х гг. за отделение Чечни от России и впоследствии первого президента самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия Дж. Дудаева (1991-1996 гг.) с целью развязывания крупномасштабной войны еще в начале 1990-х гг. (Lenta.Ru 2015)
Подобная увязка исторических событий в памяти респондентов отражает ключевое условие сохранения воспоминаний внутри чеченского общества. Память «служит важнейшим оплотом для этнического сообщества, залогом будущего существования и собственной идентичности» (Assman 2019: 188). При этом стигматизация этнического коллектива чеченцев и ингушей в 1944 г. стала центральным элементом коллективной памяти об историческом прошлом в контексте недавних вооруженных действий в Чечне. Помнить считается необходимым ради сопричастности к чеченскому социуму, желании продолжить жить в памяти нахского народа. Как правило, респонденты разделяют убеждение о том, что они были фактически объявлены внутренним врагом дважды -- в 1944 г. и в 1994 г., а враг, по их словам, был если не столько внешним, сколько Другим.
Образ внешнего врага
Наряду с изменениями политики памяти в России трансформировалась и очевидная на первый взгляд функция войны -- защита от внешнего врага. В постсоветское время внешний враг необязательно оказывался таковым на самом деле. Несмотря на доминирующие в научной литературе политические мотивы конфликта в Чечне как «сражении на поле битвы глобального джихада» (SouLeimanov, Ditrych 2008: 1202), нарративы об участии внешних исламистских группировок не проясняли ни понимание самого образа врага, ни его общие контуры. Напротив, в период второго этапа чеченского конфликта (сразу после финансового кризиса 1998 г.) средства массовой информации начали тиражировать такие определения врага, как «террорист», «чеченский бандит», «исламист», «исламский наемник» и др.
Впоследствии подобные лексические единицы закрепились в массовой культуре и способствовали отождествлению «лиц кавказской национальности» с чеченцами. Этому в значительной степени способствовала масскультурная продукция середины 1990-х гг., которая содержала бытования понятий «война» и «враг», наглядно демонстрировала и иной раз навязывала восприятие образов «чужих» / «других» и «своих». При этом чаще остальных культивировался враждебный образ чеченцев, против которых ведутся военные действия. Для определенного сегмента россиян (государственно-политический конструкт, предложенный после распада СССР) в то время -- особенно для военнослужащих, направленных в Чечню, непосредственный прямой противник. Так или иначе, это Другой статус, нежели образ врага.
Сразу после прекращения активных боевых действий на территории Чечни в 2000 г. этот конфликт стали называть «гибридной войной» с применением федеральным центром различных скрытых методов подавления противоборствующей стороны посредством диверсий, скрытых операций и даже кибервойны. В этом контексте интересны выводы Уильма Дж. Немета, выпускника Школы повышения квалификации офицерских кадров ВМС США (Naval Postgraduate School) 2002 г.: