Материал: Митрофанов В. (ред.) Иосиф Абрамович Рапопорт - ученый, воин, гражданин. Очерки, воспоминания, материалы

И.А. Рапопорт и селекционер В.М. Шевцов (Краснодар, 1970 г.)

Мой первый учитель Всеволод Никитич Громачевский, горячий приверженец и последователь идей Н.И. Вавилова, которым он не переставал восхищаться и в тот период, когда об этом запретно было даже думать, подарил мне старое издание "Стенографического отчета об августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г." и обратил внимание на выступление Иосифа Абрамовича Рапопорта. Свидетельствовало оно о том, что этот большого ума человек наделен помимо яркого таланта крупного ученого-естествоиспытателя столь же высокой принципиальностью и смелостью, качествами большого воспитательного значения для формирования у начинающих исследователей таких понятий, как научная честность и бескомпромиссность. Когда читаешь эти материалы, то на фоне лицемерных выступлений большинства участников, одобряющих бредовые идеи Лысенко, все, что говорил Иосиф Абрамович, не может не вызвать восхищение перед его умом и смелостью. Само слово "обскуранты", которое у него вырывалось как реплика, когда раболепие и псевдонаучность в выступлениях послушных академиков становились непереносимыми, имело какой-то особый смысл, раскрывающий с необыкновенной отчетливостью нищету мысли, научную убогость всего явления "лысенковщины", уродливого порождения деспотического авторитарного режима того времени.

Так случилось, что В.Н. Громачевский учился в институте и начинал работать в г. Гандже с другой известной, но одиозной личностью -

244

Т.Д. Лысенко, деятельность которого оставила глубокий шрам на теле всей биологической науки, а для целых направлений генетики и цитологии его активность привела к трагическим последствиям и стоила жизней многих ученых. Как мне рассказывал Всеволод Никитич, чем больше он слушал "мудрости" своего бывшего приятеля, бывая у него на московской квартире в пору его президентства в ВАСХНИЛе, тем все отчетливей для него становились надуманность и шарлатанство всех околонаучных причуд создателей новой агробиологии. Основоположник мичуринского направления частенько говаривал: "Знаете, Всеволод Никитич, как трудно придумывать разные формулировки".

Самым главным было, чтобы научная формулировка, лучше если в форме лозунга или призыва, согласовывалась или исходила из официальной линии партии. Ну а факты? Тем хуже для них, если они не подходили для передовой теории. Из ложного представления, что советская идеология не знает пределов в изменении психологии, делалось заключение, что воспитанием можно переделать не только человека, но и все живое. Отсюда не оправдавшийся лозунг: "Новый сорт за 2-3 года!" или уже забытый метод переделки яровых форм в озимые и наоборот под влиянием условий выращивания, или нигде не применяемый метод внутрисортовых скрещиваний в первичном семеноводстве для поддержания жизненных сил сорта и многие другие чудачества. Сейчас их иначе и не назовешь, поскольку оказались они просто блефом или пустой фразеологией, не имеющие ничего материального в своей основе.

Теперь то мы знаем, какую цену заплатила биологическая наука за эти эксперименты. Многие пострадали морально и физически. И особенно люди честные и бескомпромиссные. На многие годы Иосиф Абрамович был отстранен от любимого дела. Но ни разу я не слышал от него рассказа о прошлом просто для того, чтобы привлечь внимание к своей персоне. И только при случае, прямо задевающем науку или подчеркивающим курьезность некоторых ситуаций, он вспоминал о событиях тех лет. Помню, в 1974 г., когда мы садились в кузов автомашины, чтобы переехать на другое селекционное поле, над нами пронесся современный истребитель. Иосиф Абрамович задумался немного и потом, глядя в даль, с улыбкой поведал нам, как в 1948 г. он искал работу и, ожидая приема в какой-то конторе, познакомился с бывшим летчиком, тоже безработным:

- За что уволили? - спросил он меня. - Да вот за неправильные классовые позиции по отношению к генетике - отвечаю ему. А вас за что? - У меня дело немного проще. Просто я полетел к девушке на свидание на военном самолете.

И вот еще случай. В 1978 г. мне пришлось докладывать на президиуме ВАСХНИЛ о работе молодежного творческого коллектива. Естественно я упомянул о положительных результатах использования метода химического мутагенеза. Бывший президент ВАСХНИЛ П.П. Лобанов задал вопрос о механизме возникновения мутаций и, видимо, неудовлетворенный тем, что я ограничился упоминанием только того, что в книжках сказано по этому поводу относительно хромосомных перестроек, инверсий, нехваток и т.д., обрушился на меня с критикой: Какой

245

же Вы ученый, если, не ответив на вопрос "почему", беретесь сразу за - "для чего". Я просто трахну дубиной по растению, и мутации сами полезут. Выслушав мой рассказ об этом заседании, Иосиф Абрамович не стал ничего комментировать, сказав только: "К сожалению, они били дубиной не только по растениям".

Что касается методологических концепций тогдашнего руководства сельскохозяйственной науки, то они представлялись мне весьма странными. В расчет не принималось то, что мы, не зная природы мутаций, на их основе создали несколько хороших сортов ячменя и овса, которые с радостью были встречены в производстве и заработали на больших площадях. Нет, от нас в первую очередь требовалось, чтобы наша научная концепция была в обязательном согласии с официальной идеологией того времени. А исходила она из догматического представления редукционизма - чтобы управлять явлением, надо знать его механизмы, надо разложить его на составляющие.

На первый взгляд, все правильно. Казалось бы, что вредного в том, что селекционеры будут знать генетическую или физиологическую природу явления, его молекулярную структуру. Фактически же десятки селекционных учреждений, подталкиваемые показным желанием вышестоящего руководства быть первооткрывателями во всем, были вовлечены в решение глобальных проблем генетики, физиологии, биометрии. Подобно тому, как ранее вся страна была занята поисками случаев, когда пшеница порождала рожь, овес, овсюг и т.д., значительные силы опытных станций и институтов часто на самодельном техническом обеспечении были направлены на изыскания с серьезным намерением сделать непременно мировое открытие, чтобы прославить отчизну и передовую советскую науку. В итоге народные средства, нужные для интенсивной селекционной работы в каждом конкретном регионе, были потрачены бездарно, поскольку погоня за научными сенсациями, слепое копирование того, что уже сделано на рубежом, часто носило пародийный характер, во многом напоминая действия обезьян из известных басен И.А. Крылова.

Безусловно, И.А. Рапопорт больше других знал о механизме возникновения мутаций. Много у него статей и книг, связанных с этой проблемой. Но и он был весьма сдержанным в объяснениях и говорил не больше того, что знал, а иногда и просто отшучивался, кивая на ядро клетки: "Я там не был и могу только предполагать". В то же время он очень часто упоминал о разновероятностном характере рекомбинации и мутагенеза, подчеркивая, что селекция знает три принципа с ударением на втором слоге: "Случайность, случайность и случайность. А мутагенез - это вообще ретивый конь, который рвется то в небеса, то непонятно куда". И вообще он критиковал одержимых "примитивным представлением о причинности" за то, что "вопрошавший одолим идеей направленного мутагенеза". Его слова: "Считать апофеозом генетики - когда все можно предвидеть - это значит стать на зыбкую почву и можно будет провалиться на дно науки". "Мутагенез не дает патента на то, что изменения будут полезными". "Будь мутация моноили полиили от лукавого - ее надо ис-

246

И.А. Рапопорт на опытных полях (справа В.В. Хвостова) (Краснодар, 1970 г.)

пользовать в селекции". "Случайности надо поставить монумент не только в мутагенезе и селекции, но даже и в экономике". Отвечая одному чванливому профессору на вопрос о направленном мутагенезе, он начал так: "Видите ли, коллега, каждая дисциплина имеет свою довольно точную терминологию. Так вот Ваш вопрос на генетическом языке звучит как сквернословие".

Подчеркивая сложный и непредсказуемый характер взаимодействия, казалось бы, хорошо изученного признака в новой генетической среде, он отмечал: "Упорядоченность, расположение одной аминокислоты возле другой совсем не то, что расположение Санчо Пансо около Дон Кихота". Для меня в известной степени было неожиданным услышать от крупного генетика наряду с такими предложениями: "мутагены позволят раскрыть герметические ларчики ДНК" и создать "...музеи признаков, которые создадут настоящий оплот в борьбе с...", также и такие: "...в мутагенезе, где практический результат больше научного открытия..." и что "...генетика не займет аристократическое положение

всравнении с творческой ролью селекции".

Внаучном поиске Иосиф Абрамович советовал идти широким фронтом, используя несколько мутагенов и направлений: "Без обожествления и фетишизации отдельных мутагенов надо использовать несколько"; "Мощные реки новых направлений образуют в устьях большое количество новых форм, мутантов и линий, которые в будущем увеличат автономность живого и повысят продуктивность".

Вот при такой методологии совершенно по-иному строились наши

подходы в работе с исходным материалом. Основные усилия были на-

247

правлены на разработку эффективных фонов отбора и увеличение объемов прорабатываемого селекционного материала.

Большую положительную роль для практической селекции сыграл вывод о значимости макромутаций и доминантности в адаптивной селекции: "Более высокий полезный выход в селекцию приносят положительные макромутации, как правило, доминантные. Они поднимают значение мутаций в несколько раз выше по сравнению с равными по селекционным достоинствам рецессивами". Иосиф Абрамович часто подчеркивал, что "...доминанты с паспортом естественного отбора будут иметь преимущество" и что "флора с большим количеством доминантов обладает большими мощностями", а также, что "в дуэли между растением и сорняками необходимо повысить активную роль растения".

Несомненно, все это нам пригодилось, когда мы решали вопрос экономического характера - какой тип мутаций оказался более эффективным. Это подтвердилось количеством районированных и перспективных сортов, созданных на базе макромутантов, которые послужили основой как для непосредственного размножения и использования в производстве (в случае создания скороспелых сортов ярового ячменя Темп и Мамлюк, позднеспелого овса Зеленый, зимостойкого озимого ячменя Дебют), так и в качестве незаменимых источников в селекции на продуктивность и адаптацию. Резкий всплеск трансгрессивной изменчивости при включении макромутантов в гибридизацию способствовал созданию высокоурожайных сортов озимого ячменя Новатор, Радикал, Вавилон, Бастион, Редут, ярового ячменя Каскад и Перелом.

Оказалось, что явлением можно управлять и пользоваться, не зная его тонкого механизма. Знания устройства больше нужны для ремонта. А отбор в селекции имеет дело с тысячами генотипов, где нет времени, да и необходимости, обращать внимание на дефектные формы. Рекомбинация и мутагенез достаточны, чтобы на селекционный конвейер поступали все более совершенные генотипы. Большая заслуга Иосифа Абрамовича в том, что он убедительно доказал достоинства изобретенной им машины химического мутагенеза, и подобно заботливому и умному учителю научил нас, как ею пользоваться. И вот это изобретение более 20 лет успешно служит селекционному улучшению ячменного растения. Многолетнее наше содружество с Отделом химической генетики Института химической физики привело к результатам большого народнохозяйственного значения.

Созданные на базе индуцированных мутантов районированные сорта озимого и ярового ячменя возделываются на 600—700 тыс. га ежегодно, обеспечивая прибавки урожайности от 2 до 8 ц с 1 га. Потенциальная продуктивность сортов Радикал и Вавилон достигла на сортоучастках 90-100 ц/га, а в производстве—80-90 ц/га. Особенно знаменательным был 1990 г., когда урожайность этих сортов в среднем по всему Краснодарскому краю составила 57,1 ц/га, в 18 районах собрали на круг более 60 ц/га, а в Тимашевском, Ленинградском, Староминском, Павловском и Брюховецком — по 70 ц/га. Урожайность сорта Вавилон на Усть-Лабинском и Кавказском ГСУ составила соответственно 99,8 и 104,4 ц/га, на Пржевальском в Киргизии—105,2, на Вилейском Минской

248