Судя по всему, масштабы не только конкурируют и вытесняют друг друга. Они могут смешиваться и находиться в некотором напряжении, ситуативно подменять друг друга. На советском плакате 1969 г. «Побратимы Вселенной» художников В.П. Воликова и М.И. Эльцуфена изображены экипажи космических кораблей «Союз-4» и «Союз-5», которые, состыковавшись, образовали первую космическую станцию. Четыре космонавта как бы образуют единое тело с буквами СССР, две руки которого находятся в рукопожатии, и третья лежит на плече. Космонавты находятся на фоне двух больших красных звезд и звездного неба. В верхней части плаката есть надпись: «Гордимся! Восхищаемся!», а внизу - «побратимы Вселенной». Очевидно напряжение между частью и целым - СССР и Вселенной. Причем не ясно, являются ли советские космонавты репрезентантами Вселенной или СССР автоматически и потенциально расширяется до размеров Вселенной. Кажется, что соединение частей (кораблей) в целое (станцию) и делает советских космонавтов «побратимами Вселенной».
Места масштабов
В освоении космоса сталкиваются масштабы - национальный, глобальный и локальный. Какой из них сильнее и почему? Так, мы видим, что идея глобального человечества, бесконечного космоса и соразмерных с ней «побратимов Вселенной» достаточно живуча, а активные действия Китая в освоении космоса могут свидетельствовать о новых витках космической гонки.
В книге «Наука в действии» французский социолог и философ Брюно Латур рассказывает историю про попытку французского мореплавателя Лаперуза узнать, является ли Сахалин островом или полуостровом. Местные жители, нарисовав рисунок на прибрежном песке и объяснив знаками, сколько дней пути займет движение по проливу на лодке, сообщили Лаперузу, что Сахалин - это остров, но из-за плохих погодных условий мореплаватель не смог проверить это знание. Тем не менее он отправил своего помощника де Лессепса через Россию во Францию с подробным описанием земель и глубин. Де Лессепс два года добирался до Парижа, а Лаперуз и его команда пропали без вести.
Основанное на данных местных жителей (буквально нарисованное на песке и смытое морской волной) знание является слабым - не ясно, можно ему доверять или нет. Латур говорил, что знание о Сахалине становится «сильным», когда помещается в Париже в кабинет королевских картографов. Это особое место задает глобальный географический масштаб пространства, в котором можно знать и достигать Сахалина и других мест. Как отмечал французский философ, «те, кто изначально были самыми слабыми, поскольку оставались на месте и ничего сами не видели, начинают становиться самыми сильными; ведь им известно больше мест, чем не только любым аборигенам, но и путешественникам и капитанам... Вместо того, чтобы полагаться на природу и аборигенов, как несчастный Лаперуз, каждый день рисковавший жизнью, европейские картографы в своих хранилищах - самых важных и дорогостоящих лабораториях вплоть до конца XVIII века - начали собирать данные о координатах всех известных земель. Что становится следствием этого изменения масштаба? Картограф начинает подчинять себе мир, который раньше подчинял себе Лаперуза» (Латур 2013: 347). В этом смысле кабинет картографа - это особенное место, которое за-дает глобальный масштаб на Земле. Благодаря такому месту можно знать и достигать другие места. В этом смысле локальность обеспечивает глобальность.
Подход локальной онтологии в исследованиях науки и технологий позволяет Латуру и космос считать конструкцией, которая создается в особых местах. Французский философ отмечал, что «мы, читатели, не живем внутри космоса, состоящего из миллиардов галактик; наоборот, пространство космоса создается внутри обсерватории, когда, например, компьютер подсчитывает количество точек на фотографической пластинке» (курсив Б. Латураа. - Д.С.) (Латур 2013: 355). Смысл предлагаемого подхода в том, что земное место всегда нужно для производства любого масштаба - локального, национального и глобального. Для того, чтобы увидеть единое человечество, Землю без границ, для того, чтобы достичь Марса и сфотографировать там закат Солнца, нужны специальные места, обжитые и знакомые, одушевленные и наполненные смыслами. Не только локальный масштаб локализован в земных местах, но также глобальный и национальный.
Множество земных мест освоения космоса приводит нас к идее множества версий освоения космоса. Необходимо признать пролиферацию космологических описаний: появляются индигенные и афроамериканские версии, в которых космос устроен по-другому или вообще не осваивается. Например, в космологиях коренных американцев Луна и другие небесные тела - наши родственники, поэтому их нельзя колонизировать (Jane Young 1987). Однако все эти альтернативные представления космического пространства все равно оказываются слишком земными.
Внеземные места
От онтологии масштабов мы перешли к онтологии мест, а от онтологии земных мест предлагается перейти к онтологии внеземных мест, в которых, например, другая гравитация, невесомость и другие параметры экстремальных сред создают радикально иные условия суще-ствования, для которых не подходят земные онтологии.
Антрополог Дэвид Валентайн считает, что хронотоп земной гравитации в 1g не является универсальным, - это не стандарт, к которому можно редуцировать притяжения всех других мест в космосе. Действительно, на Марсе, Луне, на орбите Земли и даже в цилиндре О'Нила (Остров III), который, по идее, должен воспроизводить земную гравитацию, обнаруживаются места с притяжениями и невесомостями, которые не только радикально трансформируют тела и организмы людей, но также их когнитивные способности и представление о своем месте в мире. Это иные места, в которых не работают земные онтологии. По мнению Валентайна, «необходимо подумать об этих местах, их многочисленных условиях и о том, какие новые задачи они ставят перед “че-ловеком”. Во многих местах космического пространства, где условия пространственного или временного характера Земли, в том числе условия одного g, не выполняются, необходимо непрерывно обсуждать, пересматривать и постоянно решать проблему того, как стать и быть че-ловеком» (Valentine 2017: 189).
Можно вкратце проиллюстрировать инаковость внеземных мест повседневной ориентацией в пространстве в условиях невесомости на орбитальных станциях. Космонавты, выполняя различные задачи, зачастую соотносят положение станции с теми или иными районами Земли.
Однако внутри станции земные принципы ориентации перестают работать. Архитектор советских космических кораблей и орбитальных станций Галина Балашова рассказывала в автобиографии о том, что в космических «домах» сохраняются земные ориентиры: «В невесомости ведь нет верха и низа, и объемы с приборами и оборудованием вроде можно было бы компоновать свободно, как хочется, только учитывая требования центровки и взаимосвязи систем. Но оказалось, что это так, да не совсем: время тренировок космонавтов на Земле во много раз больше, чем в полете, то есть в невесомости. А тренироваться хотя бы без пола очень неудобно - стоять-то не на чем» (Мойзер 2018: 31).
Когда космонавты оказываются на станции, «верх» и «низ» становятся относительными и определяются в зависимости от меняющейся перспективы. Космонавт Валентин Лебедев отмечал в своем дневнике: «Немного насчет нашей ориентации в станции. Плаваем в положении, как привыкли жить: где стол - там пол, над ним - потолок, а справа и слева стены. Это земная компоновка только в рабочем отсеке, а в переходном компоновка определялась условиями наблюдений - там семь иллюминаторов по периметру. Бывает, приплываешь в ПхО и начинаешь крутиться по ним, выбирая наиболее подходящий иллюминатор и относительно него удобную позу для наблюдения, съемки. И, естественно, отключаешься от окружающей обстановки, уже не контролируешь свое положение в отсеке, а крутишься только относительно того, что видишь: Землю или звезды. И если понадобилось в это время что- то: фотоаппарат, карты, журнал, прибор, то сразу не поймешь, где ты находишься, в каком положении, где верх, где низ, где какая плоскость, и начинаешь мысленно восстанавливать свою ориентацию по деталям отсека или по интерьеру вдоль станции. А бывает, закончишь наблюдения и так закрутишься в процессе работы, что вместо люка в станцию попадаешь в транспортный корабль. Или же выплываешь в рабочий отсек и не поймешь как - стол сбоку, все по-другому, но зацепишься взглядом за что-то: за пульты, предметы интерьера - и, когда поймешь взаимосвязь их расположения, начинаешь разворачиваться относительно них, чтобы занять привычное, нормальное положение... при этом только надо провести коррекцию своего восприятия, сказав себе: “стена - это пол, а все, что над ней - потолок”, нужно лишь посмотреть вперед, в перспективу, и признать эту картину интерьера за новую. Теперь все в порядке: ты переориентирован и не чувствуешь никаких неудобств от того, что ходишь по стене или потолку» (Лебедев 1994: 73)5. Из этого подробного описания космического перспективизма, которое повторяется в других дневниках, становится ясно, что базовая пространственная оппозиция верха и низа просто-напросто перестает работать; они определяются ситуативно6. В пределе бесконечная смена перспективы на космической станции отменяет любую онтологию земного перспективизма, будь то «двойное скручивание» (Вивейруш де Кастру 2017), или «экология самостей» (Кон 2018).
В некоторых случаях земная ориентация все же переносится в пространство станции и космонавты пытаются редуцировать инаковость пространственной реляции и перспективы к привычному верху и низу потолка и пола. Советский и российский космонавт Юрий Усачев от-мечал что при смене перспективы «пол стал потолком, а потолок - полом. Но нет, мне не нравится, когда на полу светильники, и станция стала пугающе чужой. Те же звуки, те же цвета панелей - та же станция, но как зеркальное отражение иногда бывает необычным, так и станция - та, да не та. Легкий толчок, небольшой прогиб, и я снова в привычной среде, где пол - это пол, а потолок - потолок, и все вещи на своих привычных местах. Потому что даже в невесомости, где, закрыв глаза, не скажешь, где верх, а где низ, мы располагаем вещи так, как делаем это на Земле, - фотоаппараты, радиограммы, одежда и все тому подобное - находится на стенах, а светильники, как им положено, на потолке. И любое нарушение этих правил вызывает внутренний дискомфорт. Интересно, что даже перелетая с одного места на другое, мы ориентируемся лицом к полу, чтобы сохранить “земную” привычку ориентации... Интересно, что, даже наблюдая за картиной в иллюминаторе, я стараюсь занять положение, чтобы Земля была “внизу”, другими словами, ногами к Земле. Чтобы Земля оставалась “базой” так же, как мы это делаем на Земле - Земля под ногами, а небо над головой» (Усачев 2004: 400-401). В этом смысле пространство станции находится на пересечении земных и внеземных космических онтологий. Космос является местом или, лучше сказать, совокупностью мест, которая позволяет нам увидеть ограничение и пересмотреть наши слишком земные онтологии.
Интерскалярность, или Сопряжение масштабов и мест
Внеземные места могут оказывать обратное влияние на места земные. Например, экологическая парадигма космической капсулы или кабины космического корабля стали прообразом для замкнутой экосистемы на Земле, поддерживающий баланс с окружающей средой. Как показал историк Педер Анкер, современные экологические технологии, ставшие частью повседневности, пришли на Землю из космоса. Автор отмечал, что «в 1970-х годах этика окружающей среды стала проблемным вопросом о попытках жить как космонавты путем адаптации для общего пользования космических технологий, таких как биотуалеты, солнечные элементы, утилизация отходов и энергосберегающие устройства. Технологии, терминология и методология, разработанные для экологической колонизации космоса, стали инструментами решения экологических проблем Земли» (Anker 2005: 239).
Помимо повседневных практик, связанных с заботой об окружающей среде, экологическая парадигма в целом от Джеймса Лавлока и Линн Маргулис до Мишеля Серра, от Ричарда Бакминстер Фуллера и Джерарда О'Нила до Донны Харауэй, так или иначе обязана освоению космоса. В этой парадигме Земля понимается как целостный организм, а земные места, сообщества и субъекты представляют собой замкнутые экосистемы, поддерживающие равновесное состояние с окружающей средой. Забота о планете происходит под лозунгом автора концепции космического корабля «Земля» Бакминстера Фуллера «Мы все - астронавты» .
Любопытно, что в отличие от антропологических описаний, локализующих космическое, этот взгляд из космоса тоже стал возможным благодаря дистанцированному и панорамному виду, который представили фотографии Земли из космоса. «Рассмотрение Земли как гигантской космической кабины требовало панорамной перспективы, которая появилась, когда космический корабль “Аполлон” отправил с Луны назад фотографии планеты. Видение вдохновило многих экологов, использовавших воображаемые сообщества будущих космических колоний для анализа Земли» (Anker 2005: 246). Тем не менее в экологии кабина корабля или интерьер станции стали аналогами для земных мест, а не наоборот. В этой экологической экспансии кабины и станции под вопросом оказываются приоритет земных локаций и редукционизм космического к земному.
Подобным же образом географическое воображение выстраивает земные места из космоса. Как отмечал географ Фрэзер Мак-Дональд, «космос становится обыденным. Космические технологии регулярно меняют наш опыт работы дома, на работе, в сфере образования и здравоохранения с помощью приложений в транспортном, телекоммуникационном, сельскохозяйственном и энергетическом секторах... наземная геополитика все больше определяется внеземными стратегическими соображениями» (MacDonald 2007: 594). Действительно, вычисление местоположения, пешее передвижение в городе или по дорогам на автомобиле зависят от спутников, которые находятся на орбите. Навигация в этом смысле существенно зависит от космических локаций. Более того, в последнее время различные коммерческие сервисы предлагают с помощью спутников дистанционного зондирования и разработанных алгоритмов подсчет контейнеров, машин на стоянке, самолетов на летном поле, беженцев в лагере. Спутниковые данные анализируются, а размещение объектов или управление ими проходит оптимизацию.
Взаимное определение и влияние земных и космических мест заставляет обратиться к исследованиям, в которых акцент делается на сложной работе сопряжения, согласования и координации мест и масштабов. Американский антрополог Габриэль Хехт, исследуя добычу урановой руды в Габоне, вводит понятие «интерскалярных транспортных средств» (interscalar vehicles), которые соединяют национальный, планетарный и локальные масштабы, а также различные темпорально- сти. Так, урановое месторождения Окло является специфической лока-цией, которое соединяет настоящее, далекое прошлое - время естественных термоядерных реакций и будущее хранения ядерных отходов (Hecht 2018: 122-125). Местные жители, страдающие от радиоактивного заражения, вынуждены выстраивать определенную «скалярную политику», изменяющую масштабирование проблемы отходов на их землях. Как отмечала Хехт, «жители Мунана занимаются собственной политикой масштаба. Они отказались быть причислены к локальному, так как они считали, что масштаб исключает их как незамеченных (ignorant) и ограниченных. Они также отказались от национального масштаба: Габонское государство в прошлом плохо им служило. Вместо этого бывшие шахтеры достигли севера, за пределами национальной территории, в неправительственных организациях в Нигере и Франции, которые выступали в защиту больных урановых рабочих» (129). Хехт, таким образом, показала в своем исследовании, что масштабы создаются, конкурируют друг с другом и изменяются. Более того, у акторов есть возможность влиять на соединение масштабов, используя интерскалярные транспортные средства, будь то карты или стандарты.