скелетные боли в области грудной стенки и 3)невротические ощущения. Теперь его задача - выяснить, в какую из этих групп направить проблему больного. С этой целью он задает первый уточняющий вопрос: «А когда болит – в покое или при ходьбе?». Если больной ответит, что боль возникает при ходьбе, то становится ясно, что лучше всего подойдет рубрика «стенокардия».
Доктор продолжает поиск и задает еще несколько вопросов («А если вы остановитесь, боль проходит?», «Помогает ли нитроглицерин?» и т.п.). Услышав положительные ответы, доктор облегченно вздыхает: всё сходится, болезнь легко помещается в отведенную для неё клеточку. В поисках наибольшего соответствия врач всё время мысленно сравнивает получаемые им данные с тем эталоном, который олицетворяет конкретную диагностическую рубрику. Всякий раз он должен решать, соответствует ли очередной, только что обнаруженный факт (или жалоба) этому образцу или нет.
Но вот на этом гладком пути возникает заминка: очередная деталь клинической картины не имеет соответствия в контрольном образце. Например, больной говорит, что, помимо загрудинного сжатия при ходьбе (точь в точь как в эталонном описании!), он еще «всё время чувствует свое сердце»; кроме того, у него бывают «проколы в сердце», которые не дают ему глубоко вдохнуть. Этих двух деталей в оригинале нет, хотя всё остальное идеально совпадает с классической картиной ангинозных болей. У врача возникает соблазн пренебречь этим маленьким фактом: наверное, это какое-то индивидуальное отклонение; мало ли что бывает! Во всяком случае, это НЕ ВАЖНО! Доктор отбрасывает эту подробность и продолжает пробираться к искомой диагностической рубрике, не обращая внимания на «случайные» помехи.
Всущности,онпоступаетточнотакже,какитеавторы,которыесоздаютдиагностические классификации. Ведь для того, чтобы нарисовать обобщенную картину болезни, надо взять из каждой индивидуальной картины наиболее типичное, характерное для всех родственных случаев, а остальные детали отбросить, как несущественные, не относящиеся к делу.
Почему же доктор так усердно ищет ту заветную диагностическую клетку, куда он сможет поместить проблему больного? Да потому, что если это ему удастся, он тотчас получит в награду ДИАГНОЗ, а диагноз продиктует ему, как лечить этого пациента! Если, например, диагностический процесс приведет, в конце концов, к рубрике «ИБС со стенокардией», то врачу останется только выписать те лекарства, которые рекомендованы при этом диагнозе. В данном случае их всего четыре: статин, нитрат, бетаблокатор и кальциевый блокатор. Как это легко и просто!
Вот доктор и старается подвести больного под какую-нибудь статью в диагностической классификации. Но недаром этот устойчивый словесный оборот («подвести под статью») имеет неодобрительный оттенок. Пробираясь к заветной цели («статье»), доктор по дороге отбрасывает лишние, нехарактерные, как ему кажется, детали. Но тем самым, он обедняет многоцветную, живую клиническую картину. От нее остается лишь её название – диагноз. Казалось бы, как раз это и есть самое важное: ведь диагноз укажет лечение! Верно, нотеперь
доктор будет лечить уже не этого больного, а только название болезни, найденное в диагностической таблице!
Вскоре появляются последствия такого классификационного рвения. Несмотря на правильное, вроде бы, лечение, больной не благодарит, а продолжает жаловаться на сердце. Врач в недоумении направляет его к консультанту. Но диагноз ведь и в самом деле правильный; поэтому консультант согласится и будет вынужден предложить ту же самую «великолепную четверку». Разве что, вместо бетаблокатора метопролола он порекомендует бетаблокатор атенолол, а кальциевый блокатор нифедипин он заменит кальциевым блокатором амлодипином, но больному от этого не становится лучше…
В чем же дело? А в том, что диагноз, лечением которого так усердно занимается доктор,
146
не исчерпывает всей болезни, от которой страдает этот больной! Все эти «нехарактерные», «случайные» и «не имеющие отношения к делу» подробности, которые доктор выбросил из головы во время своей диагностической работы, никуда не делись. Они остаются у больного и тревожат его. Вот он и обращается к своему врачу снова и снова. Или же он ищет другого доктора в надежде, что тот, наконец, поймет, что же, на самом деле, заботит больного. И тогда вдруг окажется, что больше всего его пугают не загрудинные сжатия, а проколы в сердце (быть может, думает он, это начинает рваться мышца сердца?) или сердечные перебои (не остановится ли оно совсем?). Мы же видим на ЭКГ всего лишь единичные желудочковые или предсердные экстрасистолы, которые, как известно, совершенно не опасны, и на которые поэтому не стоит обращать внимания. Так объясните это вашему подопечному! Или даже назначьте мониторирование по Хольтеру - не столько для уточнения диагноза, сколько для того, чтобы потом простыми словами пересказать больному благоприятные результаты этого теста и успокоить его. Вполне возможно, что этого будет достаточно, и больной освободится от тревоги. Иногда к этому придётся добавить небольшую дозу какого-нибудь безобидного противоаритмического средства, вроде малых доз пропранолола. Если же у больного, помимо типичной стенокардии, бывают мышечно-скелетные боли в области сердца, то объясните ему, что не все его болевые ощущения, а только их часть связана с сердцем напрямую. Уже одно это вызовет вздох облегчения. Во-вторых, назначьте что-нибудь и по этому пункту (аналгетики, массаж, физиотерапию и т.п.). Это не только снимет боли. Эти действия докажут больному, что вы сейчас, действительно, лечите уже не сердце, а что-то другое, и именно это успокоит его лучше всех ваших слов…
Или возьмем эссенциальную гипертензию. Здесь диагностическая работа еще проще: ведь важнейший признак всего один – повышенное артериальное давление. Остальные критерии носят как бы отрицательный характер (давление не почечное, не гормональное и т.п.). Доктор сходу ставит диагноз и сразу принимается за дело. В его глазах главное – это снизить давление: ведь именно это подсказывает ему диагноз! Он уверен, что как только артериальное давление станет нормальным, то наладится и всё остальное: исчезнут головная боль, пульсация в голове, головокружение, сердцебиение, бессонница и раздражительность. Вот доктор и лечит - не больного, а только повышенное артериальное давление. Но странно, давление уже хорошее, а жалобы продолжаются. Врач в недоумении меняет лекарства, увеличивает дозы. В ответ давление падает ниже нормы; теперь к прежним жалобам присоединяются новые, иатрогенные, вызванные либо чрезмерной гипотонией, либо побочным эффектом самих лекарств…
Причина заключается в том, что только что перечисленные жалобы отнюдь не являются прямым, закономерным и неизбежным следствием высокого артериального давления. Поэтому одна лишь нормализация давления не приводит автоматически к улучшению общего самочувствия. Ситуация здесь совсем другая, чем, скажем, при механической желтухе: последняя является непосредственным, прямым и обязательным результатом закупорки общего желчного протока. Если восстановить нормальный отток желчи, то желтуха непременно исчезнет сама собой.
И всё же, эссенциальная гипертензия, с одной стороны, и душевное беспокойство и внутреннее напряжение, с другой стороны, не являются двумя совершенно независимыми друг от друга заболеваниями. Между ними есть очень тесная и глубокая внутренняя связь. Точно так же сцеплены ожирение и сахарный диабет, хотя гипергликемия не приводит к ожирению сама по себе, а ожирение не обязательно влечет за собой появление сахарного диабета. Если доктор занят только тем, чтобы снизить артериальное давление до нормы, то внутреннее напряжение, тревога, дурное настроение, желчность, ожесточенность, озлобленность, раздражительность не ослабеют. Это душевное неблагополучие по-прежнему будет проявляться
147
головной болью, головокружением, бессонницей, сердцебиением, слабостью и вообще плохим самочувствием. Вот почему критерием успешного лечения больного эссенциальной гипертонией должны быть не только показания тонометра, но и повторная критическая оценка доктором своего воздействия на эту вторую часть болезни...
Когда врач хочет всего лишь выяснить, в какую диагностическую рубрику лучше всего укладывается наблюдаемая им болезнь («на что она похожа?»), то в центре его внимания оказывается только сама эта болезнь и её варианты. При таком подходе сам больной становится всего лишь нейтральным, безликим носителем болезни. Он выпадает из мыслительного процесса, и потому остается неизвестным. Врач уподобляется диспетчеру, или стрелочнику, которому нет дела до того, какой именно груз находится в данном вагоне; он занят исключительно сортировкой, то есть, он решает, на какой путь надо направить этот вагон…
Если же мы пытаемся понять, почему страдает данный больной, и как ему помочь, то диагностический процесс из классификационного превращается в исследовательский. Тогда в центре внимания оказывается сам больной. Ясно, что такой подход принесет пациенту больше пользы, да и сам врач занимается в таком случае гораздо более творческой работой.
Известный американский врачWilliam Osler выразил эту же мысль в присущей ему афори-
стичной форме: “It is much more important to know what sort of a patient has a disease than what sort of a disease a patient has” (Гораздо важнее понять, что за человек этот пациент, чем то, какая именно болезнь имеется у него).
**********************
До сих пор мы рассматривали вопрос о том, что может произойти, если для врача главное
– это лишь название болезни. В результате диагностический ярлык заслоняет реального, живого человека, который просит у него помощи. В этом случае доктор и все свои лечебные действия сообразует только с диагнозом. Следствием оказывается то, что терапия заведомо будет, уж по крайней мере, неполной, нередко к тому же и ошибочной, а иногда она даже приводит к трагической концовке, как в наблюдении, описанном в начале этой главы. Однако чрезмерное упование на диагноз чревато и другими нежелательными психологическим последствиям. Вот лишь некоторые из них.
Пока жалобы и объективные изменения у больного кажутся непонятными, доктор внимательно изучает каждую деталь. Внимание уделяется всем особенностям клинической картины и анамнеза: вдруг какая-то маленькая подробность приведет к разгадке! Процесс решения диагностической задачи мобилизует интеллект врача. Но как только диагноз установлен, может наступить потеря энтузиазма и интереса к больному. Он сразу становится просто «язвенником в восьмой палате слева у окна». Большая часть анамнеза пациента и его страданий оказывается стёртой; их заменяет краткая этикетка. Это название одинаково для всех больных с данным заболеванием, но ведь сами-то больные сильно отличаются друг от друга! Психологически такое явление легко объяснить. Ведь диагностический процесс обычно длится недолго, хотя он требует значительных интеллектуальных усилий. Напротив, лечение часто оказывается длительным, медленным и часто разочаровывает. А ведь на самом деле, больной нуждается в нас больше всего именно после установления диагноза, то есть в процессе самого лечения. Надо помнить об этой скрытой опасности обезличивания, приведения к общему знаменателю и стараться учесть и сохранить индивидуальные элементы в болезни каждого пациента.
Другая скрытая опасность заключается в том, что диагноз придает уверенность доктору, и он прекращает дальнейшие диагностические усилия. Поэтому он не назначает дополнительные анализы, а если и назначает (или если приходят результаты ранее сделанных), то
148
они уже не получают достаточного и беспристрастного внимания. Врач как бы «застревает» на своем предварительном диагнозе, хотя новые данные противоречат ему. - Это тоже частая диагностическая ошибка.
Иногда, наоборот, предположительный диагноз пытаются подтвердить потенциально небезопасными исследованиями, хотя увеличение достоверности не приносит больному никакой дополнительной выгоды. Надо всегда помнить, что название болезни является, всегонавсего, только средством. Истинная цель врача заключается в том, чтобы понять сущность болезни и оказать больному надлежащую помощь и поддержку с тем, чтобы улучшить его качество жизни. Таким образом, абсолютно точный, безупречный диагноз нужен далеко не всегда. В ряде случаев можно с чистой совестью избавить больного от болей, опасностей и волнений, связанных с обследованиями, практическая ценность которых сомнительна. Наши решения должны определяться, в первую очередь, интересами самого больного. Вот почему следует сдерживать свою «академическую любознательность» и не увлекаться тестами сомнительного значения. Для того, что сохранить в каждом отдельном случае разумное равновесие между недостаточным и чрезмерным обследованием, требуется здравое суждение и врачебное искусство...
…Вообразим себе художника на берегу моря. Он видит, что сегодня оно синее, но какогото особенного оттенка. В его распоряжении есть много готовых красок вроде бы похожего цвета – и кобальт, и берлинская лазурь, и ультрамарин, и индиго, и бирюза. Но ни одна из них не воспроизводит в точности тот цвет, который у него перед глазами. И тогда, вместо того, чтобы искать самый подходящий тюбик, он смешивает на палитре разные краски и получает настоящий, живой цвет. Вот этим стремлением к индивидуализации художник отличается от равнодушного ремесленника…
Я закончу эти размышления забавным воспоминанием. Лет сорок назад в Московском терапевтическом обществе состоялся доклад известного патофизиолога и специалиста по аллергии академика А. Д. Адо о предложенной им новой классификации бронхиальной астмы. Аудитория была переполнена. И хотя эта классификация не очень-то отличалась от прежних, рядовые врачи (а их было там большинство) старательно записывали в своих тетрадях. После прений выступил председатель – выдающийся терапевт академик В.Х.Василенко, известный своим независимым характером и острым языком. (Между прочим, в 1952 г. он был арестован по знаменитому «делу врачей», но отказался давать нужные показания, английским шпионом себя не признал и даже объявил голодовку. За это ему выбили зубы и сломали нос). В.Х.Василенко сказал следующее: «Мы только что с большим удовольствием прослушали блестящий доклад уважаемого Андрея Дмитриевича. Хотя еще ни один больной не выздоровел от классификаций, все же каждый из нас вынес много полезного из этого доклада».
*****************************
ПОСТСКРИПТУМ. В начале этой главы я рассказал о том потрясении, которое я испытал еще молодым врачом, обнаружив, что знаменитый французский врач Труссо знал туберкулезный менингит в 1868 г. лучше, чем два элитных московских профессора спустя сто лет. Совсем недавно, в октябре 2013 г. я нашел в интернете книгу другого выдающегося врача давнего прошлого – Гуфеланда (C.W. Hufeland, 1762 – 1836). Между прочим, он лечил Гёте
иШиллера. В этой книге он изложил свой громадный полувековой опыт. Это нечто вроде справочника практического врача того времени – краткое описание всевозможных болезней
ирекомендуемых методов лечения. Книга оказалась очень популярной, и за несколько лет выдержала шесть изданий, что редкость даже сейчас. В самом её начале Гуфеланд дает мо-
149
лодым врачам общие советы о том, как овладеть искусством врачевания. Вот отрывок из его размышлений (в моем переводе).
«Распознавание болезни есть первое условие исцеления. Но что это значит? Надо не только узнать название болезни, не только увидеть её наружные проявления. Это приведет лишь к поверхностному, симптоматическому лечению. Речь идет о познании внутренней сути болезни, которая и обусловливает её внешние проявления. Именно эта внутренняя сущность и должна являться объектом исцеления… Практическая диагностика подразумевает не только распознавание болезни, но также и распознавание больного, то есть человека, у которого есть болезнь, а именно, тщательное изучение его индивидуальности и его особенностей. Одна и та же болезнь проявляется совершенно по-разному у разных людей. Именно индивидуальные особенности больного оказывают громаднейшее влияние на проявления, модификации и на лечение болезни. Опыт показывает, что именно учет этих нюансов является отличительной чертой самых умелых и удачливых врачей». (C.W.Hufeland, Enchiridion medicum oder Anleitung zur medizinischen Praxis. Vermächtnis einer funfzigjährigen Erfahrung, Berlin, 1836).
Поразительно, что эти строки, написанные почти двести лет назад (!) почти дословно совпадают с теми заключениями о сути диагностического процесса, к которым я пришел на основании своего собственного, тоже полувекового врачебного опыта…
150