Случившиеся исторические катаклизмы, перевернувшие весь социальный уклад и принудившие их к эмиграции, не изменили в матери и дочери Годуновых-Чердынцевых принадлежности к «порочному кругу»: Иннокентий для них был и остался лишь «сыном школьного учителя». Это та социальная граница между ними, которую не смогла стереть даже революция, война с немцами и эмиграция. Определение «сын школьного учителя» в качестве непреодолимой границы между Иннокентием и дворянско-усадебным семейством Тани перетекает и в воспоминание Иннокентия. Встреча через двадцать лет является импульсом, толчком к воспоминанию, Иннокентий вспоминает со «стеснением сердца», Таня же осталась «такой же неуязвимой, как и некогда» (К, с. 331); услышанное Иннокентием штампообразное определение «сын школьного учителя» позволило герою освободиться от этой своей роли, взглянув на себя со стороны, с высоты прожитых лет.
Ассоциативное направление с семой «граница» актуализирует такие характеристики художественного концепта «Круг» в составе макроконцепта «Жизнь», как отграниченность, замкнутость, несвобода/тюрьма, а также антитезы земное - небесное, тело - душа.
Блок 4. Сема «материя». В данном блоке объединены все слова с семантикой вещи, материи и ее признаком - плотностью. Вещный мир, круговая бездуховность, «игрушки мира сего», отвлекающие человека от истинных ценностей, густо заселяют страницы рассказа. Символом, квинтэссенцией вещного мира выступает чучело - мумифицированная плоть.
В игровой поэтике рассказа «Круг» вещь как таковая в реальности и та же самая вещь в призме воспоминаний героя - понятия совершенно разного характера.
Главное отличие вещей в воспоминаниях героя в том, что он, реинкарнируя свою юность, пытаясь максимально уплотнить воспоминание, воссоздает образы вещей, чтобы, зацепившись за них, дорассмотреть то, что не увидел в слепой и глухой своей юности. Материя в дискурсе В.В. Набокова - тюрьма, несвобода. Это и человеческое тело, где душа томится пленницей, и жизнь человека, его бытие как «порочный круг» алчущих, потребляющих, стяжающих. В воспоминании реинкарнация материального нужна для возрождения и анализа человеческих пороков, слабостей, увлечений и привязанностей. Ибо в материальном окружении запечатлевается все то наносное, греховное и никчемное в человеческих приобретениях, что по смерти рассыпается в прах и пепел.
Именно обилие разных вещей, мелькающих перед глазами героя, не дает ему сосредоточиться на одной мысли, делая окружающее смутным, неясным и непонятым по-настоящему: «В пестром мареве (ибо Иннокентий, несмотря на небольшую репетицию гражданского презрения, проделанную накануне, находился в сильном замешательстве) мелькали молодые люди, бегущие дети, чья-то шаль с яркими маками по черному, второй фокстерьер, - а главное, главное: скользящее сквозь тень и свет, еще неясное, но уже грозящее роковым обаянием, лицо Тани, которой исполнялось сегодня шестнадцать лет» (К, с. 327); «Экономка, в горжетке, со стальными, зачесанными назад волосами, уже разливала шоколад по темно-синим чашкам, которые разносили лакеи» (К, с. 327).; «Тут имелся в виду и жирненький шофер, его веснушки, вельветовая ливрея, оранжевые краги, крахмальный воротничок, подпиравший рыжую складку затылка, который наливался кровью, когда у каретного сарая он заводил машину, тоже противную, обитую снутри глянцевито-пунцовой кожей, и седой лакей с бакенбардами, откусывавший хвосты новорожденным фокстерьерам; и гувернер - англичанин, шагавший, бывало, через село без шапки, в макинтоше и белых штанах, что служило поводом для мальчишек острить насчет «крестного хода» или «подштанников»; и бабы-поденщицы, приходившие по утрам выпалывать аллеи под надзором глухого сутулого старичка в розовой рубахе...» (К, с. 326).
Уплотнение материальной составляющей в рассказе относится, в основном, к миру Годуновых-Чердынцевых, увиденному глазами Иннокентия. Этот пестрый хоровод вещей, эта изобилующая приукрашенность резко граничат с образом крестьянского мальчика Василия: «.Коренастый, корявый, в залатанных брючках, с громадными босыми ступнями, окраской напоминающими грязную морковь.» (К, с. 324).
Особый интерес в плане значения материального представляет описание комнаты Ильи Ильича, отца Иннокентия: «Комната Ильи Ильича: пыльный луч солнца; на столике, - сам его смастерил, выжег узор, покрыл лаком, - в плюшевой рамке фотография покойной жены, - такая молодая, в платье с бертами, в кушаке-корсетике, с прелестным овальным лицом (овальность лица в те годы совпадала с понятием женской красоты); рядом - стеклянное пресс-папье с перламутровым видом внутри и матерчатый петушок для вытирания перьев; в простенке портрет Льва Толстого, всецело составленный из набранного мелким шрифтом “Холстомера”» (К, с. 325-326). Лексема пыльный в начале предложения - это конечный итог всего материального в «порочном круге». Все превращается в пыль, и пыль эта исходит от вещей. Лишь размыкание круга в спираль, лишь творческий акт реинкарнированного, кумулятивного воспоминания, способного к нанизыванию дополнительных деталей при каждом к нему возвращении, может эти вещи сохранить, но не как ценность материальную, а как земной кокон бабочки, который, с позиции куколки, так важен, с позиции же бабочки - никчемен. Это видит и Цинциннат в конце романа «Приглашение на казнь»: вокруг него крутились «падшие вещи», «пыль, тряпки, разноцветные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши, летела сухая мгла. » (ПНК, с. 129).
Последнее слово в предложении из упомянутой выше цитаты - «Холсто- мер», заглавие рассказа Льва Толстого, - является имплицитным текстовым ас- социатом. Если рассматривать эту лексему в игровой поэтике рассказа «Круг» в прямом первичном значении (`тот, кто мерит холсты'), то она задает основную характеристику конечности, отмеренности круга жизни, всего материального.
Портрет Л. Толстого в рассказе представляет собой сложное сочетание: экфрасис и прецедентный текст одновременно, так как картина состоит из слов рассказа «Холстомер». Отсылка к этому тексту неслучайна: ассоциативный слой концепта «Круг» в «Холстомере» представлен теми же ассоциациями от- граниченности, конечности, повторяемости, что и в набоковском «Круге».
Самое же высшее, чистое, по В.В. Набокову, бытие вещи, материала - это запечатленность в воспоминании.
Кроме того, доминирующей характеристикой материального в дискурсе «Круга» является плотность. Это препятствие освобождению, одновременно и укрытие, и тюрьма. Плотность в дискурсе В.В. Набокова - все плотское, мясное, толстое: «мясистая бородавка у носа», «толстая ноздря» Ильи Ильича; «толстый ствол березы»; «кондовое» барское имение (в значении `плотный, прочный'); «толстый пресыщенный пылью мат»; «мокрые ляжки» крестьянских детей.
Лексема кожаный в контекстах «кожаный диван» (в доме Иннокентия); «кожаный ремешок» (в руках двенадцатилетней Тани) также имеет сему «материя».
Весьма важной в семантическом блоке «Материя» является и качественная характеристика толстый. Она рождает ассоциации с алчностью, ненасытностью - грехами плоти. На данную ассоциацию указывает сцена встречи Иннокентия с Елизаветой Павловной в конце произведения, когда она достает ключ из-под «толстого, пресыщенного пылью мата» (К, с. 330). За счет градации усиливается значимость контекстуального синонима слова толстый - пресыщенный, раскрывая мотив пресыщения, а следовательно - скорого распадения круга (порвалась жизни цепь).
Слово толстый имеет этимологически обусловленную сему «разбухший» (см. ТОЛСТЫЙ. Общеслав. Исходно - `набухший, опухший'. Ср. того же корня лит. tulstu `набухаю», размякаю' (Шан., с. 319)), что вполне отражает характеристику набоковского «порочного круга» как материально зависимого, накопления которого в конечном итоге разрушают его, приводят к смерти, в отличие от накоплений, сокровищ памяти, которые бессмертны.
Блок 5. Когнитивные ассоциаты. Группа этимологически близких слов на *-kr-. Игровая поэтика рассказа «Круг» включает в себя игру с этимологией слова и фонетикой. Внимательный и опытный читатель обратит внимание на обилие слов с элементами -кр-, -кор-, -чер-: черный (К, с. 322, 323, 327); красноватый (К, с. 322); открытие (К, с. 323); кроме (К, с. 323); короткий (К, с. 324); коренастый (К, с. 324); корявый (К, с. 324); черви (К, с. 324); кряж (К, с. 325); крючок (К, с. 325); кровь (К, с. 325, 326); коричневый (К, с. 326); крыльцо (К, с. 326); крыша (К, с. 326); накрыть (К, с. 327); кружева (К, с. 328); оскорбление (К, с. 329); сокровища (К, с. 330); скрытые (К, с. 330) и др.
Данные этимологии позволяют определить, какие этимоны, объединяющие эти слова, лежат в основе индивидуально-авторского представления концепта «Круг».
В этимологическом словаре Н.М. Шанского находим: КРУГ. Общеслав. Родственно др.-в.-нем. hring (нем. Ring, англ. ring) `круг, обруч, кольцо'. Суф. производное (суф. -g-) от *kren- `крутить, вертеть', образованного в свою очередь от *kre - тж., содержащегося в кривой, кряж, крендель. Исходное *krongb > круг после изменения носового о (< on) в у и отпадения конечного слабого редуцированного ъ (Шан., с. 157).
Данные этимологического словаря совпадают с ассоциативным, индивидуально-авторским пониманием круга. Выделенные нами лексемы со значением `вращать', `вертеть' и лексема кряж, присутствующие в тексте, являются родственниками слова круг.
Для остальных слов с элементами -кр-/-кор- этимологическое родство в словарях не просматривается.
Разгадка, как мы предполагаем, кроется в привлечении материала книги адмирала А.С. Шишкова «Славянорусский корнеслов» [18]. Она не была издана при жизни ученого, но В.В. Набоков должен был знать произведения А.С. Шишкова. Документально подтверждено родство В.В. Набокова и рода Шишковых. Псевдоним Василий Шишков украшал ранние произведения писателя, в рассказах «Лебеда» и «Обида» действует один герой - Путя Шишков.
Этимологические изыскания А.С. Шишкова не подтверждены наукой и считаются наивной этимологией. Как отмечает С.В. Иванов, работы А.С. Шишкова «были не вполне методологически корректны с точки зрения зарождавшейся индоевропеистики и потому получили пренебрежительную оценку со стороны представителей отечественной младограмматической традиции, тем не менее... они оставили след не только в научном, но и в художественном творчестве последующего времени» [19, с. 95]. Многие слова из рассказа «Круг» с элементами -кр-/-кор- есть в книге А.С. Шишкова (глава «Дерево слов, стоящее на корне ГР, КР, ХР». Происхождение этих слов он возводит к звукоподражанию, слышимому «в преломлении сухих вещей, в ударении друг о друга твердых тел, в воздушных трениях, в голосе животных», которые «подали человеку повод к составлению из них слов, означающих разные гласы или шумы» [18]. Первым ученый комментирует слово кора как факт звукоподражания при преломлении, далее почти все слова возводятся к коре и обозначают что-то преломленное, разделенное, скрытое, отгороженное. Например, слово кровь трактуется у
А.С. Шишкова следующим образом: «Откуда могло произойти название кровь, как не от глагола крою? Мысль о скрытности, сокровенности должна была породить сие слово в уме человеческом, поскольку он видел, что кровь всегда сокрыта под кожею, и не прежде появляется, как после разрезания кожи» [18]. макроконцепт жизнь набоков лингвокреативный
Лексема церковь употребляется в рассказе с явной отсылкой к библейской истории: «Еще об этой реке, высоком береге, о старой купальне: к ней, ступеньками, с жабой на каждой ступеньке, спускалась глинистая тропинка, начало которой не всякий отыскал бы среди ольшаника за церковью» (К, с. 324); «Закладка, молебен на ветру, К.Н. Годунов-Чердынцев, бросающий золотой, монета влипает ребром в глину.» (К, с. 322). Ребро и глина отсылают к библейской истории о сотворении Адама из глины и Евы из ребра Адама. О происхождении слова церковь в научной среде идут споры. Некоторые ученые связывают его происхождение с греч. circus - `круг'[20].
Этимологически обусловленные ассоциаты в игровой поэтике рассказа «Круг» позволяют сделать следующие выводы: в АСП концепта «Круг» доминирующими становятся сема «вращение» (повторяющееся действие), сема «материя» (от кора - `оболочка, покрытие') и сема «граница» (отграниченное пространство / отмеренное). Изучение этимологии слова-репрезентанта приводит к заключению о намеренном обыгрывании этимологических данных слова с целью углубления его значения.
Подробный анализ ассоциативного-семантического поля концепта «Круг» в одноименном рассказе «Круг» В. Набокова показал:
1) ключевое слово «Круг» является номинатом концепта «Круг» и одновременно репрезентантом макроконцепта «Жизнь»;
2) в АСП концепта «Круг» актуализируются семы, не отраженные в толковых словарях;
3) АСП концепта «Круг» входит в АСП концепта «Жизнь» по типу включения на основании выделенных нами направлений / блоков ассоциирования;
4) круг - это образный признак концепта «Жизнь»; концептуальная метафора жизнь-круг в авторской интерпретации актуализирует такие признаки, как замкнутость, отграниченность, вращение, повторяемость, материальность;
5) игра с читателем в художественном дискурсе проявляется в отсутствии прямой ассоциации «жизнь - круг», преобладании имплицитных текстовых ас- социатов, углублении ассоциаций за счет привлечения этимологии слова, в нетипичной репрезентации концептуальной метафоры жизнь - путь, применении эксфрасиса;
6) обращение к этимологии позволяет выявить специфику игровой поэтики рассказа «Круг».
Набоков дает понять, что большие идеи могут умещаться не только в тексте, но и в слове. Вербализуя концепт, слово в игровой поэтике его произведений становится доминирующим компонентом, приобретает глубину, создает «мерцательный» подтекст.
Философия В.В. Набокова показывает удивительную траекторию понимания: не от слов к тексту и смыслу, а от текста к слову. В одно-два слова упаковывается все сказанное текстом, вся космология писателя. Если, по словам В.Е. Александрова, «форма романа есть чистое зеркало его содержания» (о романе «Дар») [4, с. 11], то и слово в игровой поэтике В.В. Набокова есть отражение содержания, вместилище, молекула смысла.
Библиография
Источники
К - Набоков В.В. Круг // Набоков В.В. Собр. соч.: в 4 т. - М.: Правда, 1990. - Т. 4. -322-331.
ЗЛ - Набоков В.В. Защита Лужина // Набоков В.В. Собр. соч.: в 4 т. - М.: Правда, 1990. - Т. 2. - С. 5-155.
ПНК - Набоков В.В. Приглашение на казнь // Набоков В.В. Собр. соч.: в 4 т. - М.: Правда, 1990. - Т. 4. - С. 5-133.