Блок 1. Сема «форма». Данная сема, зафиксированная словарями для слова круг, входит в изучаемом рассказе в состав таких лексем, как золотой (в значении `монета') (К, с. 322, 323), монета (К, с. 322), мяч/мячик (К, с. 327, 328), солнце (К, с. 325), луна (К, с. 329), шляпа (К, с. 327, 331), кольцо (К, с. 327). Все эти лексемы имеют семы «форма» и «круг» («круглая форма»). Референтные ассоциации, актуализирующие сему «форма», представляют информацию о предметном слое концепта «Круг».
Блок 2. Сема «вращение». Эта сема представлена довольно широко в пространстве текста. Она отсутствует в толковании лексемы круг в словарях, но входит в АСП художественного концепта «Круг», отражая набоковское понимание круга. Если сема «форма» репрезентирует оттенок значения, касающийся зрительного образа объекта, то сема «вращение» передает динамику, выражает характер действия. Ввиду особенностей круга-фигуры движение по его краю-периферии - это вращение вокруг центра. Лексемы с семой «вращение» встречаются в следующих контекстах: 1. «Засим Годунов -Чердынцев уехал в Самарканд или в Верный (откуда привык начинать свои прогулки); долго не возвращался, семья же его, по-видимому, предпочитала крымское имение петербургскому, по зимам жила в столице» (К, с. 323-324); 2. «После долгого, вольного дня спалось превосходно; случалось однако, что иная греза принимала особый оборот, - сила ощущения как бы выносила его из круга сна, - и некоторое время он оставался лежать, как проснулся, боясь из брезгливости двинуться» (К, с. 326); 3. «По утрам он шел в лес, зажав учебник под мышку, руки засунув за шнур, которым подпоясывал белую косоворотку» (К, с. 326); 4. «Так, ему казалось омерзительным все, что окружало летнюю жизнь Годуновых-Чердынцевых, - скажем, их челядь, - “челядь”, повторял он, сжимая челюсти, со сладострастным отвращением» (К, с. 326); 5. «Иннокентий молча шагал рядом, вращая ртом (лущил семечки)» (К, с. 327); 6. «Вращаясь, медленно падал на скатерть липовый летунок» (К, с. 328).
Чередования в корнях ворот-/вращ- исторически обусловлены, этимология выявляет родство глаголов вращать - вертеть, их синонимичность с глаголами поворачиваться, становиться, опрокидываться, обращать. Сема «вращение» наделяет концепт «Круг» характеристикой действенности, активности, повторяемости, наличием центра - оси вращения (см. в словаре Д.Н. Ушакова: `вращение - движение вокруг своей оси по окружности' (Уш., с. 99)). Такое движение, как и сам круг, ограничено: несвобода действия связана с привязанностью к предопределенному центру. Как домашний скот вынужден вращаться вокруг колышка, вбитого в землю, очерчивая круг, так и человеческая душа - пленница тела, а движение вперед - всего лишь вращение вокруг центра. Таким образом, как и круг В.В. Набокова - не круг вовсе в смысле математическом, так и «вращение» как сема круга - не полное действие, оно лишено свободы совершения за счет наличия центра. Круг в дискурсе В.В. Набокова - результат (фигура) несвободного действия вокруг заданного центра вращения.
Кроме того, вращение ассоциируется в дискурсе В.В. Набокова с постоянным преодолением линейного хода вещей, желанием возврата и воскрешения прошлого - тогда это отвращение. Герой рассказа Иннокентий не принимает всего, что окружает жизнь Годуновых-Чердынцевых, испытывает отвращение к ним, с усилием выходит из круга сна, с брезгливостью ощущает свою телесность: «...Ему казалось омерзительным все, что окружало летнюю жизнь Годуновых-Чердынцевых...» (К, с. 326). В толковом словаре Д.Н. Ушакова брезгливый - `испытывающий гадливость, отвращение.'; `гадливый, полный отвращения' (Уш., с. 47), омерзение - `крайнее отвращение, гадливость' (Уш., с. 588). Это дает нам право определить лексемы брезгливость и омерзительный в блок «вращение» на основе наличия в них семы «отвращение».
Это отвращение и брезгливость ставят героя на периферию описываемого в рассказе круга жизни, спиной к этой линейно движущейся череде событий. Герой понимает жизнь по-своему, не принимая окружающую действительность. В то же время отвращение Иннокентия ставит его в один ряд с героями других произведений писателя, например, Лужиным из романа «Защита Лужина». В романе выявлено «настойчивое употребление слов с семой `круг' в обрисовке соположения художественного пространства и героя как главной точки хронотопа» [14, с. 135] (например: «Они ходили вокруг него, с опаской суживая круги.» (ЗЛ, с. 5)).
Отвращение Иннокентия прекращается после встречи с Таней. Любовь разворачивает его в противоположную сторону, назад к жизни, которая вдруг обретает гармонию. Герой принимает действительность, начинает вращаться по своему жизненному кругу, но Тане там уже нет места: «...Все как -то расползлось, - но постепенно стянулось снова, и он уже был ассистентом профессора Бэра.» (К, с. 329). Глаголы расползлось и стянулось определяют хронотоп Иннокентия, который выходит из круга «сын школьного учителя» и входит в круг «ассистент профессора». Встреча с Таней через много лет опять разворачивает его вспять, он пытается нагнать прошлое и «заглянуть ему в глаза».
Ассоциативное авторское восприятие круга репрезентируют такие единицы, как свиваясь и развиваясь (К, с. 324), взаимно пересекающимися кругами (К, с. 325), расползлось, но постепенно стянулось (К, с. 329), через которые раскрываются характеристики круга, его качества: круг сужается и расширяется, пересекается с другими кругами.
Выделяются и такие составные элементы набоковского круга, как центр и периферия («Так случилось, что к центру их жизни он все равно не был допущен, а пребывая на ее зеленой периферии, участвуя в летних забавах, но никогда не попадая в самый дом» (К, с. 328), центр и граница («.там и сям появлялся другого происхождения круг, с внезапным центром. А какое наслаждение было купаться под этим теплым ситником, на границе смешения двух однородных, но по-разному сложенных стихий.» (К, с. 325)).
Здесь уместно обратить внимание на этимологическое родство глаголов вращать, вертеть и существительного время (*уегітеп). Согласно словарю Н.М. Шанского, первоначальное значение слова время - `нечто вращающееся' (Шан., с. 95). Таким образом, время как первичная составляющая хронотопа, основы бытия человека в дискурсе В.В. Набокова является характеристикой «порочного круга», оно направляет движение-вращение вперед без возможности возврата назад. Иннокентию же, как и многим наделенным даром героям В.В. Набокова, дарована высшая благодать реинкарнации прошлого через преодоление земной преграды времени («Все это прошлое поднялось вместе с поднимающейся от вздоха грудью, - и медленно восстал, расправил плечи покойный его отец, Илья Ильич Бычков.» (К, с. 322)). Выражаясь словами А. Долинина, «изгнанник Набокова получает возможность усилием воображения и памяти превратить потерянное в сверхреальное, вечно сущее и потому быть счастливым вопреки любой трагической утрате.» [15, с. 41].
Блок 3. Сема «граница», «край». Край, граница - основной элемент любой фигуры и вещи в земном мире. Данные характеристики набоковского круга реализуют, с одной стороны (то есть не полностью, а вкупе с другими элементами, рассмотренными ниже), идею бытия-тюрьмы, несвободы духа в телесной оболочке и - одновременно - конечности бытия. В философии экзистенциализма одна из форм бытия - материя - конечна, но через небытие ее конечность обретает бесконечность, освобождение. В творчестве В.В. Набокова мотив возможности заглянуть за край весьма важен. Рассказ «Круг» и роман «Приглашение на казнь» были написаны в перерывах между работой над «Даром» и, по словам В.В. Набокова относительно рассказа «Круг», «от основной массы романа вдруг отделился маленький спутник и стал вокруг него вращаться» [16, с. 68].
Цитаты из произведений одной «солнечной системы» демонстрируют избираемую или только желаемую автором позицию в дискурсе: посмотреть на мир извне, сверху, взглянуть на плоский пошлый мир снаружи: «...Словно завернулся краешек этой ужасной жизни и сверкнула на миг подкладка» (ПНК, с. 78); «.Будто на миг она завернулась, и он увидел ее необыкновенную подкладку» (Д, с. 164).
«А какое наслаждение было купаться под этим теплым ситником, на границе смешения двух однородных, но по-разному сложенных стихий - толстой речной воды и тонкой воды небесной!» (К, с. 325) - в данном высказывании героя граница одновременно объединяет (смешения, однородных) и разъединяет, вводя антитезу земное - небесное / тело - душа (толстый/тонкий; речной/ небесный). Стоит обратить внимание на стилистическое оформление антитезы: сочетание толстая речная вода построено в соответствии с синтаксическими нормами русского литературного языка, а сочетание тонкая вода небесная основывается на инверсии, что усиливает в нем лирический элемент, делает более возвышенным и музыкальным его звучание. Такое построение делает антитезу ярче, читатель синестетически прочувствует границу между земным и небесным: толстая простота земного и тонкая музыкальная возвышенность небесного.
Границы набоковского круга можно назвать границами границ. Метафизика В.В. Набокова определяет бытие человека как несвободу души в оболочке - тюрьме. По этому же подобию устроена вся материя на земле. Люди отъединяются друг от друга по кругам (интересы, социальное положение, профессия и т. д.), в изучаемом рассказе такой круг представляет собой семейство Год у- новых-Чердынцевых, в который не пускают Иннокентия: «Так случилось, что к центру их жизни он все равно не был допущен, а пребывая на ее зеленой периферии, участвуя в летних забавах, но никогда не попадая в самый дом» (К, с. 328).
Кругами-отъединителями в рассказе выступают: 1) жилища, здания (комната, особняк, усадьба, школа, петербургское имение, крымское имение, гимназия, кафе); 2) географические топосы (Россия, Лешино, Центральная Азия, Самарканд, Верный, столица (Петербург), Крым, Охта, Тверь, чешский курорт, Савойя, Шамони, Фергана, Париж, Берлин); 3) объекты природы (животное царство, растительное и минеральное, дикие горы, пустыни); 4) социальные круги (народ, крестьянские ребятишки, барин, интеллигенция, плебей); 5) профессия, род деятельности (школьный учитель, гимназист, студент, исследователь, гувернантка, портниха, кузнец, шофер, лакей, гувернер-англичанин, бабы-поденщицы, экономка, управляющий, ассистент профессора, советский геолог); 6) принадлежность к национальности, национальному (голубой калмык, англичане, китайский, чешский.
Все эти преграды, возводимые человеком, сопровождают его всю жизнь и рассыпаются бутафорским прахом (см. «Приглашение на казнь») в минуту смерти. По В.В. Набокову, пока человек внутри круга - он заложник вещей-преград, закрывающих ему глаза на истину. Недаром в воспоминании Иннокентия указана его глухота и слепота («В-третьих, наконец, потому что ему было жаль своей тогдашней молодости - и всего связанного с нею - злости, неуклюжести, жара, - и ослепительно-зеленых утр, когда в роще можно было оглохнуть от иволог» (К, с. 322)), мелькает образ глухого старичка («.и бабы-поденщицы, приходившие по утрам выпалывать аллеи под надзором глухого сутулого старичка в розовой рубахе.» (К, с. 326)), и Таня в последнюю встречу обливалась слезами, «дрожа и солеными губами слепо тычась в него...» (К, с. 329). Особенность, дар Иннокентия в том, что он разомкнул «порочный круг» в спираль. Именно поэтому воспоминание приходит к нему не со стороны, а из глубины: «До какой глубины спускаешься, Боже мой! - в хрустально-расплывчатом тумане, точно все это происходило под водой» (К, с. 323). На глубину указывает и глагол поднялось: «Все это прошлое поднялось вместе с поднимающейся от вздоха грудью.» (К, с. 322).
Троекратный повтор лексем с корнем черт-/черк- (подчеркнутой (К, с. 325); черту (К, с. 327); чертит (К, с. 330)) также репрезентирует в тексте авторское восприятие круга.
Таким образом, все круги жизни, перечисленные нами, стекаются в один - круг воспоминаний Иннокентия. Мелочи и детали в памяти превращаются в сокровища и, при воспоминании особым образом расставленные и рассмотренные под другим углом (не так, как виделись раньше), помогают прикоснуться к тайне человеческого бытия, освободиться от несвободы «беганья по кругу», от границ окружности. В конце рассказа Иннокентий прозревает от слепости круга: «...Ничто-ничто не пропадает, в памяти накопляются сокровища, растут скрытые склады в темноте, в пыли, - и вот кто-то проезжий вдруг требует у библиотекаря книгу, не выдававшуюся двадцать лет» (К, с. 330).
Важно обратить внимание читателя и исследователя на особенность механизма памяти Иннокентия. Во-первых, воспоминание высвобождает героя из плена круга; во-вторых, память одаренного человека не только реинкарнирует предметы прошлого во всех проявлениях земных чувств, но и изменяет его видение: воссозданное рассматривается уже другим человеком, который обращает внимание на то, что не увидел или не хотел видеть в юности. И, наконец, в-третьих, «пересмотр» деталей прошлого как бы приподнимает героя над «порочным кругом» бытия, превращая узор его пути в спиралевидный, где каждый следующий виток больше предыдущего, и где-то далеко маячит полное размыкание, свобода творческого духа. «Слепота» и «глухота» юности, угрюмость, несходчивость не давали Иннокентию рассмотреть реальность как следует. Воспоминание же позволило ему, оценившему все потерянное «со стеснением сердца», пересмотреть заново, отметить мельчайшие, но очень важные теперь детали. При наложении прошлого на настоящее проявляется жестокий, но правдивый узор, просветы истины: все, что было в юности смутным, расплывчатым, приобретает четкие формы. «Скользящее сквозь тень и свет, еще неясное» (К, с. 327) лицо Тани из воспоминания навеяно встречей с Таней сегодняшней, «все как-то уточнившейся за эти двадцать лет» (К, с. 330); Иннокентий «вспомнил прошлое со стеснением сердца, с грустью» (К, с. 322), тогда как Таня «закурила, засмеялась, без стеснения вспоминая с ним то отдаленное лето» (К, с. 330). «Морской» образ юной Тани из прошлого («в коротком синем пальто с морскими золотыми пуговицами», «ленты матросской шапочки» (К, с. 324)) деградирует до «морскую раковины, служившей пепельницей» (К, с. 330) у нее на столе.