Пожалуй, здесь имеет смысл напомнить о датировке кургана 524, предложенной В. А. Ильинской в 1970-х -- начале 1980-х гг., исходящей из существовавших в то время представлений о раннескифской культуре: конец VII или рубеж VII--VI вв. до н. э. (Ілінська 1973, c. 14; Ильинская 1975, с. 62; Ильинская, Тереножкин 1983, с. 234).
Однако сторонники ранних дат оперируют, как им представляется, достаточно вескими доводами для удревнения кургана 524. у с. Жаботин.
Рассмотрим, так ли убедительны эти аргументы, помня методическую установку, используемую в археологии, о том, что закрытый комплекс должен датироваться по наиболее поздним вещам.
Итак, обратим внимание на наиболее существенные хроноиндикаторы, из тех, что привлекали исследователи ранее (до полного исследования кургана 2019 г.) Это -- колчанный набор, предметы конской упряжи (удила и псалии), украшения, в традициях звериного стиля . Остальные предметы, как-то пластинки панцирного набора, фрагменты бронзовой ситулы, каменная булава, лепная посуда и пр. в свете присутствия указанных выше выразительных артефактов, несомненно, занимают второстепенное, «подчиненное» положение при выяснении даты кургана Жаботин 524.
Колчанный набор. Наконечники стрел бронзовые, двулопастные, длинновтульчатые, чаще всего с изогнутым, довольно длинным шипом на втулке (30 экз.). Подавляющее большинство из них имеет симметрично ромбическую в плане головку. Лишь у нескольких экземпляров, также с шипом в основании втулки, головка, иной, ассиметрично ромбической формы. Наконец, 2 наконечника, также с шипом на втулке, отличаются от всех вышеназванных экземпляров головкой лавролистной формы так называемого келермесского типа (Рябкова 2012, с. 347, рис. 1; 2014, с. 378--383, рис. I, 1: 1; I, 2: 1; I, 3: 1; I, 4: 1; I, 5: 1; I, 6: 1; с. 418, табл. I, II).
В свое время А. И. Мелюкова отнесла бронзовые наконечники из кургана 524, по предложенной ею классификации (отдел I, тип 1), к первой хронологической группе или второй половине -- концу VII -- первой половине VI вв. до н. э. (Мелюкова 1964, с. 16--18, 28, рис. 1). При этом, подчеркивала, что подобные наконечники (т. е. с ромбической головкой), появившись еще в предскифское время, продолжают бытовать и в VII--VI вв. до н. э., хотя господствующим типом становятся наконечники с овальной или лавролистной головкой.
Исходя из состава вещевого комплекса курган 524. В. А. Ильинская датировала колчанный набор, выделив входящие в него наконечники в так называемый Жаботинский тип, более узким хронологическим промежутком, а именно -- концом VII -- рубежом VII--VI вв. до н. э. При этом, исследовательница указывала, что подобные наконечники заходят в начало VI в. до н. э., хотя уже в данное время в скифских колчанных наборах абсолютно преобладают наконечники с лавролистной головкой келермесского типа (Іллінська 1973, с. 14, 15).
В 1980-х гг. С. В. Полин объединил наконечники жаботинского типа с наконечниками из кургана в Ендже (Болгария) в один тип Енджа-Жаботин, постулируя идею о том, что двулопастные ромбовидные наконечники выходят из употребления в середине VII в. до н. э. (Полін 1987, с. 21, 22).
Однако, как объединение наконечников из Жаботина 524 и Енджи в один тип, так и верхняя рамка бытования двухлопастных ромбовидных наконечников (середина VII в. до н. э.) вызвали, на наш взгляд, вполне закономерную критику. Так,
В. Г. Петренко, а впоследствии -- Т. В. Рябкова, указали, что данный тип выделен недостаточно обоснованно: наконечники из 524-го кургана имеют, в первую очередь симметрично-ромбическую в плане головку, в то время как наконечники из Енджи -- ассиметрично-ромбические. По мнению упомянутых исследователей, данное обстоятельство объясняется тем, что между этими группами наконечников есть некая хронологическая лакуна (Петренко 1990, с. 61; Рябкова 2014, с. 349). Как полагает В. Г. Петренко, данный колчанный набор, скорее всего, относится к концу VII в. до н. э. (Петренко 1990, с. 73). Добавим, что в пользу асинхронности наконечников из Жаботина 524 и Енджи говорит присутствие в колчанном наборе первого из них, по крайней мере, двух типично келермесских наконечников стрелы с лавролистной головкой. Слишком категоричным считала А. И. Мелюкова вывод С. В. Полина о прекращении функционирования двухлопастных ромбических наконечников стрел к середине VII в. до н. э., правомерно указав на вещевой комплекс из кургана II в Братышеве (Западная Подолия), где подобные ромбические наконечники соседствовали с бронзовым зеркалом «ольвийского» типа, дата которого никак не может быть отнесена к VII в. до н. э. (Мелюкова 1998, с. 110; Sulimirski 1936, tabl. V: s--u). Стоит также добавить, что отдельные ромбические наконечники встречаются и в некоторых погребальных памятниках бассейна р. Тясмин, т. е. территории, где расположен курган 524 у с. Жаботин, например, в курганах 38 у с. Гуляй-Город, № 406 у с. Журовка. В первом из них, также, как и в Братышеве, было зеркало «ольвийского типа», во втором -- предметы вооружения и конского снаряжения келермесского времени, находящие ближайшие аналогии в вещевом наборе гробницы 2 Репяховатой Могилы (Ильинская 1975, табл. II: 20; VIII: 8). Ясное дело, что дата названных курганов -- отнюдь не первая половина VII в. до н.э. Таким образом, упомянутые ромбические наконечники стрел не являются надежным хроноиндикатором для столь ранней датировки кургана.
Удила бронзовые со стремявидными окончаниями (Рябкова 2014, c.403, рис. VI, 1: 3, c.423, табл. V: 45). По типологии А. Д. Могилова, относятся к подтипу стремявидных бронзовых удил I.1.1.4 или удилам с тремя выступами на подножье стремени (Могилов 2008, с. 17) . Особенностью Жаботинских удил (на что обращали внимание и ранее, а в недавнее время это сделала Т. В. Рябкова) является наличие на звеньях (на одном звене четче, на другом -- слабее) литого орнамента в виде пояска, разделенного на прямоугольники (Рябкова 2014, с. 406, 407, рис. VI, 1:
. Подобный орнамент имеет ранние традиции и хорошо известен на двукольчатых удилах предскифского времени (Вальчак 2009, с. 43, 44).
На территории Восточноевропейской Лесостепи известно 16 экземпляров удил с тремя выступами на стремени, при этом 13 из них приходится на Днепровское Лесостепное Правобережье. Из достоверных закрытых комплексов (погребений в курганах) происходит, как минимум, 5 удил. В бассейне р. Тясмин, помимо, находки в Жаботине 524, это экземпляры из курганов 453 у с. Макеевка, 183 у с. Великая Яблоновка на р. Тенетинка (Ильинская 1975, табл. XVIII: 2; XIX: 7, 9), 471 у с. Оситняжка (Ильинская 1975, табл. XXI: 17), погребение 1 в Репяховатой Могиле (Ильинская, Мозолевский, Тереножкин 1989, с. 35, рис. 4: 17), в бассейне Роси -- экземпляры из курганов 45 у с. Берестняги (Ковпаненко 1981, с. 10, рис. 6: 2), погребения 1 кургана 6 у с. Яснозорье (Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1994, с. 55, рис. 6; 2). Все упомянутые погребальные памятники, с учетом иных предметов погребального инвентаря (среди которых, несомненно, присутствуют и вещи келермесской поры) относятся ко времени не ранее второй половины -- конца VII -- начала VI вв. до н. э. Особенного внимания заслуживают удила из Яснозорья. Они являются ближайшей аналогией удилам из кургана 524 у с. Жаботин, поскольку, помимо общей морфологической близости, имеют на звеньях точно такой же орнамент (Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1994, с. 55, рис. 6: 2). На это обстоятельство было указано еще при публикации комплекса погребения 1 кургана 6 у с. Яснозорье более четверти века назад (Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1994, с. 59). Тщательный анализ всех артефактов, составляющих вещевой набор яснозорского погребения (а в их кругу, кроме иных вещей, -- акинак келермесского типа, двулопастный наконечник стрелы с лавролистной головкой также келермесского типа), позволяет убедительно ограничить хронологические позиции данного погребального комплекса второй половиной -- концом VII в. до н. э. (Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1994, с. 57--60). В свете приведенных соображений, удила из Жаботин 524 не являются серьезной основой для удревнения данного погребального памятника.
3) Псалии бронзовые трехмуфтовые с плавно изогнутым верхним краем, почти прямым нижним с округлым расширением в конце и орнаментом в виде ромба с вписанным в него кругом -- в районе отверстий. (Рябкова 2014, с. 403, рис. VI, 1: 1, 2; c. 423, табл. V: 44). Данные псалии неоднократно анализировались различными исследователями и в последнее время очень тщательно Т. В. Рябковой (2014, с. 401--406, там же библиография), на фоне весьма обширного количества бронзовых трехмуфтовых псалиев огромного региона -- от Северного Причерноморья до Минуссинской котловины. Морфологические и декоративные особенности таких псалиев позволили исследовательнице связывать их генезис с регионами Северо-Западного Кавказа и Предкавказья, с учетом «местной традиции и центральноазиатских влияний» (Рябкова 2014, с. 406).
В свое время В. Р. Эрлих объединил трехмуфтовые псалии Жаботин-524 с псалиями, типа найденных в кургане Уашхиту 1 в Адыгее (Северо-Западное Предкавказье) в один тип «Уашхиту--Жаботин» (Эрлих 1991, с. 35, рис. 2). Однако со временем такой подход вызвал вполне закономерную, на наш взгляд, критику. Данные псалии достаточно различаются морфологически. Псалии из Уашхиту, хотя и трехмуфтовые, но имеют на нижнем конце лопасть (Махортых, 2003, с. 47; Могилов 2008, с. 30; Рябкова 2014, с. 401) вполне соответствующую лопасти псалиев новочеркасского типа. По нашему мнению, между упомянутыми псалиями есть и хронологический интервал: одни древнее, другие моложе. Напомним, также, что в Уашхиту не зафиксированы изделия в зверином стиле, т. е., по сути, это -- предскифский комплекс.
Трехмуфтовые псалии -- нечастая принадлежность узды в скифских древностях Лесостепи. В Днепровском Лесостепном Правобережье они известны в упоминавшемся уже погребения 1 кургана 6 у с. Яснозорье, где они -- в комплексе с удилами, аналогичными жаботинским (Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1994, с. 55, рис. 6: 3), курганах 183 у с. Великая Яблоновка на р. Тенетинка, где они также соседствуют с удилами, близкими по форме жаботинским (Ильинская 1975, табл. XIX: 9), 375 у с. Емчиха (Ковпаненко 1981, с. 21, рис. 17: 2), 2 группы II. в ур. Горчаков Лес близ с. Медвин (Ковпаненко 1981, с. 42, рис. 42: 4, 5). Все перечисленные курганные комплексы относятся ко времени не ранее второй половины -- конца VII вв. до н. э. (Ковпаненко 1981, рис. 64; Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1989, с. 157; 1994, с. 57--60).
Бляшки-аппликации золотые от костюма (парадного головного убора) в виде копытных животных -- ланей или горных козлов с поджатыми ногами и повернутой назад головой. (Рябкова 2014, с. 408, рис. VII: 1, 2, c. 423, табл. V: 46). Наиболее близкими аналогиями жаботинским украшениям, по стилистическим и иконографическим особенностям (добавим -- и по металлу и географическому расположению относительно кургана Жаботин -- 524), несомненно, являются золотые бляшки -- аппликации из кургана 346 у с. Теклино -- Орловец (бассейн р. Тясмин). На это обращалось внимание и ранее (см., например, Ильинская 1975, с. 151), а недавно это сходство тщательно проанализировал Ю. Б. Полидович, придя к вполне, на наш взгляд, обоснованному выводу о возможной синхронности этих комплексов или крайне незначительной хронологической лакуне между ними (Полидович 2017, с. 168, 169). Однако в вещевом наборе теклинского погребения, бесспорно, присутствуют двулопастные наконечники стрел с лавролистной головкой, т. е. келермесского типа (Ильинская 1975, табл. XXV: 17; Дараган 2003, с. 666, рис. V.38: 15). Следовательно, датировать комплекс кургана Теклино 346 временем ранее второй половины VII в. до н. э. (Ковпаненко, Бессонова, Скорый 1989, с. 151) нет никаких оснований. Стоит напомнить, что в кургане 346 у с. Теклино--Орловец упомянутые украшения обнаружены в гробнице, вполне аналогичной жаботинской погребальной конструкции (Ильинская 1975, с. 63).
Итак, как изделия, обнаруженные в 2019 г., так и те, что были найдены в 1913 г. в ходе раскопок А. А. Бобринского, не дают убедительных оснований относить сооружение кургана 524 у с. Жаботин к рубежу VIII--VII вв. до н. э. и тем более -- к VIII в. до н. э. Ведущие хроноиндикаторы данного погребального памятника, при учете присутствия в комплексе ручки античной амфоры, однозначно определяют его дату временем не ранее последней четверти -- конца VII в. до н. э.
Таким образом, мы, по сути, возвратились к датировке кургана Жаботин -- 524, предложенной почти полстолетия назад В. А. Ильинской (Ілінська 1973, c.14; Ильинская 1975, с. 62; Ильинская, Тереножкин 1983, с. 234), подтверждаемой новыми материалами. Эта дата соответствует келермесскому периоду или заключительному этапу -- окончанию переднеазиатских скифских походов.
Эти вопросы в работах, касающихся данного погребального памятника, практически не обсуждались, за исключением, пожалуй, совместной обобщающей работы В. А. Ильинской -- А. И. Тереножкина, где некоторые вещи из кургана 524 у с. Жаботин, найденные в 1913 г., трактуются, как остатки инвентаря женского погребения (Ильинская, Тереножкин 1983, с. 234).
Сохранившиеся после древнего ограбления Центральной гробницы предметы четко распадаются на 3 группы. Первая из них -- (керамические и металлический сосуды, железные ножи) не являются достоверным индикатором половой принадлежности погребенного лица. Две иные группы предметов традиционно свойственны инвентарю мужского и женского захоронений. Принадлежности мужского погребения в нашем случае -- вооружение (защитное и наступательное), деталь воинского снаряжения. Женский вещевой набор (найден практически весь в древнем грабительском ходу, в южной поле кургана) это: украшения («обломки стеклянных», т. е. пастовых и «янтарных бусин»), орудия труда (пряслице, части железных игл?), культовые или туалетные принадлежности («обломок каменной плиты, со следами красной краски», «кусочки серы и румян» (Бобринской 1916, с. 1). В углубленном основании самой Центральной гробницы обнаружены упоминавшиеся уже 2 золотые бляшки-аппликации в виде копытных животных, возможно, ланей, по-видимому, украшения парадного головного убора. К сожалению, за исключением названных двух бляшек, остальные предметы женского инвентаря не сохранились.
Антропологические материалы из Центральной гробницы Жаботина 524 -- минимальны. В публикации А. А. Бобринского упоминаются «обломки сильно истлевших человеческих костей», найденных в южной поле кургана, вероятно, в грабительском ходу: видимо, они были перемещены туда в свое время древними грабителями. Несколько разрушенных человеческих костей были зафиксированы и нами в 2019 г. в южной части углубленного основания Центральной гробницы. Однако, в силу плохой сохранности, они совершенно недоступны для какого-либо антропологического изучения. Более интересной является берцовая кость, несомненно, из данной могилы, принадлежащая молодой женщине.