Упоминание мегалозавра - первого динозавра, останки которого были найдены на территории Англии миллионы лет назад, - фокусирует внимание на том, что ничего не способно удивить человека, столкнувшегося с судопроизводством в Канцлерском суде. Бытийное общение в рамках художественного дискурса модифицирует механизмы восприятия информации, далекой от желаемой или приятной. Л. Хун замечает следующее: «Восприятие политических идей (в том числе идей правовой сферы - выделено нами, Е. В., И. Ю.), высказанных в условиях художественного дискурса, развивается на основе иных психологических механизмов... формальная сторона художественного текста сама по себе, как правило, не является источником отрицательной психологической реакции адресата.» [Хун 2017: 31-41]. Поэтому отметим, что художественный текст способен сгладить восприятие нелицеприятной информации о былой исторической действительности.
В самом сердце тумана, в гуще грязи сам Милорд превращается в Mud (`грязь'), «если мы чуть исправим косноязычие юриста (мистера Тенгла): My Lord, Mlud, Mud», и «это характерный диккенсовский прием: словесная игра, заставляющая неодушевленные слова не только жить, но и проделывать фокусы, обнажая свой непосредственный смысл» [Набоков 1998: 111]. Анафора со словом fog акцентирует внимание на всепоглощающем состоянии природы и суда: туман окутывает абсолютно все («fog everywhere»).
Отличительной особенностью событиякумуляции, помимо включения в смысловое пространство текста дополнительных коннотаций, формируемых пейзажными (или иными) зарисовками, является концептуальная интеграция смыслов с учетом пролонгированного горизонтального контекста. В соседнем нарративном кадре, подчиненном той же теме «туманного Альбиона», что и предыдущий текстовый фрагмент, автор делает акцент на «туманности» действий юристов Канцлерского суда: Чизле, Мизле и Дризле (Ч. Диккенс использует в именах, как замечает В. В. Набоков, «зловещую аллитерацию» [Набоков 1998: 111]), ср.: «Chizzle, Mizzle, and otherwise have lapsed into a habit of vaguely promising themselves that they will look into that outstanding little matter and see what can be done for Drizzle - who was not well used - when Jarndyce and Jarndyce shall be got out of the office. Shirking and sharking in all their many varieties have been sown broadcast by the ill-fated cause; and even those who have contemplated its history from the outermost circle of such evil have been increasingly tempted into a loose way of letting bad things alone...» [Dickens 2018: 14] / «Чизл, Мизлили как их там зовут? - привыкли давать себе туманные обещания разобраться в таком-то затянувшемся дельце и посмотреть, нельзя ли чем-нибудь помочь Дризлу, - с которым так плохо обошлись, - но не раньше, чем их контора развяжется с делом Джарндисов. Повсюду рассеяло это злополучное дело семена жульничества и жадности всех видов, и даже те люди, которые наблюдали за развитием тяжбы, находясь за пределами ее порочного круга, сами того не заметив, поддались искушению беспринципно махнуть рукой на все дурное вообще...» [Диккенс i960: 16-17].
«Shirking and sharking» / «жульничество и жадность» становятся парной аллитерацией слов «slipping and sliding» / «споткнуться и поскользнуться» в предыдущем контексте. Такой прием сквозной аллитерации, задействующий эхо-память реципиента, является приемом, функционирующим в рамках ризома-модели событийной наррации, которой (наррации) свойственны «разрывы» и новые сцепления. Коллективный образ юриста в лице ЧизлаМизла, «или как их там зовут?», воплощает в себе идею формирования антигуманного правового сообщества, действующего исключительно в личных, корыстных интересах. Влияние правовой сферы на социальную жизнь общества транслируется в данном фрагменте с точки зрения ее пагубного влияния на внутренний мир человека - постулируется вероятность стать слабым, равнодушным, беспринципным.
Рассмотренные выше нарративные события описывают единое макро-событие - кризис в Канцлерском суде Англии в середине XIX века. Событийный ряд романа представляет собой сложноорганизованную систему нарративных событий, изображенных в произведении с целью углубления знания об отрицательных чертах правовой системы и политического мироустройства страны в указанный период, а также их пагубного влияния на социальные условия жизни людей. Взаимодействие двух дискурсов сквозь призму текста прослеживается на фоне сосуществования в тексте широкого спектра приемов и средств художественной выразительности, обращенных одновременно к двум дискурсам. На текстовом уровне значимыми для описания событийного ряда становятся рамочные конструкции, эмотивный синтаксис (графический уровень текста); риторические вопросы и восклицания, позиционное распределение смысловых доминант (структурно-синтаксический уровень текста); парономазия, сквозная аллитерация (фонетический уровень текста). На лексикосемантическом и когнитивном уровнях восприятия текста семантический конфликт, каламбур, языковая игра, метафора и сравнение, палимпсест, символ и некоторые др. средства выразительности способствуют созданию мультипликативного эффекта, отражающего продуктивное взаимодействие двух дискурсов.
Заключение
В произведении с юридически значимой сюжетной линией писатель повествует о глубокомысленном, сложном, философском понятии человеческого горя, причинами которого в середине XIX в. стали запутанные и казуистичные нормы правотворчества, отсутствие реформ в судебной системе, произвол судебных чиновников, коррупция, взяточничество и др. [Арчер 1959: 52-53; Уолкер 1980: 67-68, 99]. Детальное описание быта, трагических судеб героев, неисполненных желаний и утраченных надежд дано в произведении на фоне единого глобального события - кризиса в Канцлерском суде, представленного в романе в виде цепочки взаимосвязанных нарративных событий.
Повествование в тексте, функционирующем в интердискурсе на стыке права и художественного творчества, нелинейно, открыто; оно подвержено различным дискурсивным трансформациям. Непредсказуемость пересечения сюжетных линий создает клиповый строй наррации, способствует созданию эффекта неожиданности, появлению нарративной интриги, отражая сущность динамически развивающегося пространства интердискурса.
Смоделированная в рамках данного исследования концепция, главным элементом которой является ризома-модель событийной наррации, позволяет выявить новое знание о функционировании различных социальных институтов - судебная система, политическая система, литературное творчество как феномен словесного социально значимого вида искусства - в их взаимосвязи, движении и непрерывном развитии. Диалог автора и читателя в романе строится за счет продуктивного взаимодействия двух типов мышления - творческого и правового. Результатом когнитивных процессов, спровоцированных литературным произведением, призванным описать «злобу» дня в правовой сфере, становится сближение художественной и правовой картин мира в сознании реципиента.
Специфика функционирования и взаимодействия различных событий в тексте романа, демонстрирующего нетривиальное ветвление смысла между задействованными областями знания, отражена в категории дискурсивной событийности. Данная категория аккумулирует знание о значимых поворотных событиях в правовой и политической жизни общества в Англии в середине XIX века, имеющих социальную значимость, которые воссоздаются в романе посредством аксиологически заряженных прототипических образов соответствующих исторических реалий, персоналий, артефактов.
Типология дискурсивной событийности (событие-эмблема, событие-узел, событие-ретроспектива, событие-интерференция, событие-кумуляция) позволяет описать одно макро-событие с разных точек зрения. Грязь улиц Лондона, вездесущий туман становятся знаками-символами работы представителей судебной власти на всех этапах судопроизводства. Сбежавшим с затонувшего корабля под названием «страна» судьям удается спастись, в то время, когда их корабль (государство) идет на дно. Обличение коррупционной и продажной «системы» сопровождается ранжированием участвующих в судебных тяжбах с точки зрения преследуемых ими целей - добиться справедливости или обогатиться. Затянувшиеся судебные процессы безжалостно вовлекают в тяжбы детей и пожилых людей. Многочисленные выразительные средства способствуют созданию особого психологизма и драматизма романа, в котором Ч. Диккенсом из мозаичных событий виртуозно выстроена «архитектоника темы злодеяния» (В. В. Набоков).
Ч. Диккенс в романе выступает в роли «человека говорящего», выполняющего свою морально-нравственную и идеологическую функции. Созданное писателем-правоведом художественное произведение уникально в нескольких ракурсах. Во-первых, художественный дискурс, акцептирующий правовую тематику, способен проникать в различные глубинные слои общества, мобилизуя все силы в борьбе со злом. Во-вторых, взятый из правовой сферы материал для создания литературного наследия, совершив цикл работы в социуме, трансформирует правовую сферу, вызывая ряд необходимых событий - реформ, в частности издание Парламентских актов 1870-х гг., последовавших после выхода в свет романа «Холодный дом».
Романная проза, таким образом, способна служить двум целям - решению остросоциальных проблем общества на глобальном социальном уровне и соположению знаний из разных концептуальных областей для формирования единого художественно-правового «кругозора» на локальном уровне (в сознании отдельного человека).
Литература
1. Архипов, И. К. Язык и языковая личность: учеб. пособие / И. К. Архипов. СПб.: Книжный дом, 2008. 248 с.
2. Арчер, П. Английская судебная система / П. Арчер. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. 268 с.
3. Бахтин, М. М. Собрание сочинений. Т. 3: Теория романа (1930-1961 гг.) / М. М. Бахтин. М.: Языки славянских культур, 2012. 880 с.
4. Бремон, К. Логика повествовательных возможностей / К. Бремон // Семиотика и искусствометрия. М.: Мир, 1972. С. 108-135.
5. Будаев, Э. В. Сопоставительная политическая метафорология: монография / Э. В. Будаев. СПб.: Наукоемкие технологии, 2020. 464 с.
6. Делез, Ж. Ризома / Ж. Делез, Ф. Гваттари. Париж, 1976. 35 с.
7. Дзюба, Е. В. Трансфер юридического знания в нарративное пространство художественного произведения / Е. В. Дзюба, И. Ю. Рябова // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2021. Т. 23, № 4. С. 297-317.
8. Дзюба, Е. В. Категория ситуативности в нарративной модели художественно-правового дискурса / Е. В. Дзюба, И. Ю. Рябова // Научный диалог. 2022. Т. 11, № 5. С. 69-98.
9. Дзюба, Е. В. Формально-содержательная организация гибридного художественно-правового дискурса / Е. В. Дзюба, И. Ю. Рябова // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Теория языка. Семиотика. Семантика. 2022. Т. 13, № 2. С. 433-454.
10. Диккенс, Ч. Собрание сочинений: в 30 томах. Том 17: Холодный дом: Главы I-XXX / Ч. Диккенс. Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1960. 564 с.
11. Дьяков, А. В. Жиль Делез. Философия различия / А. В. Дьяков. СПб.: Алетейя, 2012. 504 с.
12. Женетт, Ж. Фигуры: в 2-х т. Том 1-2 / Ж. Женетт. М., 1998. С. 944.
13. Заврумов, З. А. Импликационал художественного текста: языковая игра в ироническом модусе / З. А. Заврумов // Гуманитарные исследования. 2015. № 4 (56). С. 150-154.
14. Кибрик, А. А. Анализ дискурса в когнитивной перспективе: дис.... д-ра филол. наук в форме научн. докл. / А. А. Кибрик. М., 2003. 90 с.
15. Лотман, Ю. М. Об искусстве / Ю. М. Лотман. Санкт-Петербург: Искусство-СПБ, 1998. 702 с.
16. Маслов, Е. В. Что такое нарратив? / Е. В. Маслов. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2020. 115 с.
17. Мещеринов, П. Гендель как музыкант и человек. Лекция Игумена Петра (Мещеринова) / П. Гендель. URL: https://www.pravmir.ru/gendel-muzykant-i-chelovek. Текст: электронный.
18. Набоков, В. В. Лекции по зарубежной литературе / В. В. Набоков. М.: Независимая Газета, 1998. 512 с.
19. Олизько, Н. С. Семиотико-синергетическая интерпретация особенности реализации интертекстуальности и интердискурсивности в постмодернистском художественном дискурсе: дис.... д-ра филол. наук / Олизько Н.С. Челябинск, 2009. 343 с.
20. Петрова, Н. Ю. Принципы и стратегии перспективизации в драматическом тексте: дис.. д-ра филол. наук / Петрова Н. Ю. М., 2017. 528 с.
21. Попова, З. Д. Семантико-когнитивный анализ языка: монография / З. Д. Попова, И. А. Стернин. Воронеж: Изд-во «Истоки», 2007. 250 с.
22. Пропп, В. Я. Фольклор и действительность / В. Я. Пропп. М., 1976. 325 с.
23. Прошлое для настоящего: История-память и нарративы национальной идентичности: коллективная монография / под общ. ред. Л. П. Репиной. М.: Аквилон, 2020. 464 с.
24. Руднев, В. П. Прочь от реальности: исследования по философии текста / В. П. Руднев. М.: Аграф, 2000. 428 с.
25. Севастьянова, А. Л. Прагмалингвистический анализ ценностно-событийного дискурса: дис.... канд. филол. наук / Севастьянова А. Л. СПб., 2018. 202 с.
26. Серио, П. Как читают тексты во Франции / П. Серио // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса: пер. с фр. и порт. / общ. ред. и вступ. ст. П. Серио ; пред. Ю. С. Степанова. М.: ОАО ИГ «Прогресс», 1999.
27. Синельникова, Л. Н. Ризома и дискурс интермедиальности / Л. Н. Синельникова // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Лингвистика. 2017. Т. 21, № 4. С. 805-821.
28. Тюпа, В. И. Горизонты исторической нарратологии / В. И. Тюпа. СПб.: Алетейя, 2021. 270 с.
29. Уолкер, Р. Английская судебная система / Р. Уолкер. М.: Юридическая литература, 1980. 631 с.
30. Филипс, Л. Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод / Л. Дж. Филипс, М. В. Йоргенсен. Харьков: Гуманитарный Центр, 2004. 336 с.
31. Хун, Л. Особенности реализации политического дискурса в художественном тексте: к постановке проблемы / Лю Хун // Политическая лингвистика. 2017. № 3 (63). С. 31-41.