Событие-эмблема фиксирует событие в повествовательном тексте как обобщенный аксиологически заряженный (эмблематический, символический) образ исторической эпохи. На иконическом уровне слово в нарративном «кадре», описывающем событие-эмблему, нацелено на создание объемного, запоминающегося, целостного образа объекта исторической реальности. Событие-эмблема становится кульминационным «квантом» знания, обличающим несовершенство социально-правовой действительности на глобальном уровне текста.
В сатирическом контексте событие-эмблема способно охарактеризовать и выявить причину колоссального масштаба кризиса в стране: «Then there is my Lord Boodle, of considerable reputation with his party, who has known what office is and... he really does not see to what the present age is tending... the limited choice of the Crown, in the formation of a new ministry, would lie between Lord Coodle and Sir Thomas Doodle... Then, giving the Home Department and the leadership of the House of Commons to doodle, the Exchequer to Koodle, the Colonies to Loodle, and the Foreign Office to Moodle, what are you to do with Noodle? You can't offer him the Presidency of the Council; that is reserved for Poodle... What follows? That the country is shipwrecked, lost, and gone to pieces (as is made manifest to the patriotism of Sir Leicester Dedlock) because you can't provide for
Noodle!» [Dickens 2018: 224-225] / «Здесь гостит и милорд Будл, который считается одним из самых видных членов своей партии, который изведал, что такое государственная служба, и... он решительно не понимает, куда идет наш век... у Короны при формировании нового Министерства будет ограниченный выбор, - только между лордом Кудлом и сэром Томасом Дудлом... Итак, если предложить Министерство внутренних дел и пост Председателя палаты общин Джудлу, Министерство финансов Кудлу, Министерство колоний Лудлу, а Министерство иностранных дел Мудлу, куда же тогда девать Нудла? Пост Председателя Тайного совета ему предложить нельзя - он обещан Пудлу... Что же из этого следует? Что страна потерпела крушение, погибла, рассыпалась в прах (а это ясно, как день, патриотическому уму сэра Лестера Дедлока) из-за того, что никак не удается устроить Нудла!» [Диккенс i960: 212-213].
В текстовом фрагменте онимы («говорящие имена») составляют основу частного случая лудической (игровой) языковой деятельности (pun - play on words) - каламбура, созданного посредством созвучия рифмы и семантического наполнения конфликтогенной природы. Дефиниционный анализ высвечивает характер действий политических деятелей: Poodle: (Brit.) `a person or organization who is overly willing to obey another' / Пудл: `человек, желающий безмерно подчиняться другому'; Boodle: `money, especially that gained or spent illegally or improperly ' / Будл: `денежные средства, особенно полученные или потраченные незаконно или ненадлежащим образом(; Noodle: `a stupid or silly person' / Нудл: `глупый человек'. В имени Doodle актуализирован этимологический компонент слова: `(early 17th cent.) originally as a noun denoting a fool, later as a verb in the sense `make a fool of cheat')' / `(начало 17 в.) первоначально как существительное, обозначающее дурака, позже как глагол в смысле «дурачить, обманывать»)' [ABBYY Lingvo 6]. Как замечает А. А. Щербина, «каламбур по своей семантической природе - оружие смеха во всех его формах и оттенках, а смех™ - это весьма действенное оружие обличения» [Щербина 1958: 6].
Существенным критерием «каламбурной остроты» является «игра звучания», создающая особую ритмомелодику нарративного «кадра» [Щербина 1958: 21]. Нарочитое сближение имен на фонетическом уровне основано на парономазии. Звонкое слово каламбура в романе, не лишенном признаков драматургии, обличает коррупционность политической и правовой системы, продажность ее субъектов. На примере одной партии автор приводит пример того, как реализуются политико-правовые отношения в масштабах целой страны. Каламбур здесь становится словесным оружием в идеологической борьбе за права человека и честное мироустройство в правовой и политической сферах.
Полемический ракурс настоящего фрагмента моделируется за счет риторических вопросов, на которые автор дает однозначные ответы. Кроме того, Ч. Диккенс, по замечаниям В. В. Набокова, «взращивает роскошное прилагательное, или глагол, или существительное как эпитет,...из которого поднимется цветущая и раскидистая метафора» [Набоков 1998: 173]. Метафора, как отмечает Э. В. Будаев, является «разновидностью всеобщего механизма концептуальной интеграции» [Будаев 2020: 100]. Широко распространенная в политической метафорологии метафорическая модель «государство - корабль» обладает богатым интерпретационным потенциалом, фиксируя в концепте государства компоненты власти, подчинения, единства и компоненты движения и мощи в концепте корабля - крупного морского судна. Структурно-синтаксическая специфика словосочетания is shipwrecked / потерпела крушение (пассивный залог) имплицирует значение утонувшего корабля, но спасшегося экипажа (т.е. страна гибнет, а верхушка, т.н. элита политической и правовой системы, остается «на плаву»): `If someone is shipwrecked, their ship is destroyed in an accident at sea but they survive and manage to reach land / Если кто-то терпит кораблекрушение, его корабль разрушается в результате несчастного случая в море, но он выживает и ему удается добраться до суши' [ABBYY Lingvo 6].
Формально-содержательная организация рассмотренного текстового фрагмента, реализованная посредством каламбура, метафоры, набора синтаксических средств (риторические восклицания и вопросы, уточняющая конструкция с ироническим замечанием в скобках), позволяет автору не только разоблачить политико-правовое устройство, но и транслировать личную убежденность в коррупционных действиях политических деятелей. Автор наглядно демонстрирует свое правовое мышление: он выступает «человеком говорящим». М. М. Бахтин подчеркивает: «Все существеннейшие категории этического и правового суждения и оценки относятся именно к говорящему человеку, как к таковому: совесть, правда и ложь, ответственность, право голоса и проч. Самостоятельное, ответственное и действенное слово - существенный признак этического, правового и политического человека» [Бахтин 2012: 104-105]. Использование языковых средств художественной выразительности для реализации правового типа мышления находится в плоскости функционирования ризомамодели событийной наррации. Событие «кризис в стране» смоделировано с позиций морально-нравственных потребностей «человека говорящего» и его правового сознания.
Событие-узел
Следующий тип события репрезентирует одно из ключевых событий в юридической сюжетной линии, обладающее значимым результатом для событийного ряда. Назовем его условно «событие-узел». Вслед за Е. Г. Хомяковой и А. Л. Севастьяновой, чей исследовательский интерес обращен к прагмалингвистическому аспекту ценностно-событийного дискурса, обозначим положение, что на текстовом уровне событийная дискурсивная пропозиция обладает предикатно-аргументной структурой, куда «входят аргументы, среди которых пространственно-временные маркеры, событийные каузаторы и результатив занимают особое место» [Севастьянова 2018: 27]. Аргументатив обосновывает необходимость микро-события в событийной цепи, включающей такие звенья, как пресобытие - эндособытие - постсобытие [подробнее см.: Шабес 1989: 130]. В динамически развивающейся среде интердискурса событие-эмблема и событие-узел зачастую тематически тесно связаны между собой.
Рассмотрим событие-узел на примере опыта обращения мистера Гридли в Канцлерский суд. Здесь присутствуют маркеры событийного повествования - аргументатив, результатив и пространственно-временные показатели: «After my mother's death, all was to come to me except a legacy of three hundred pounds that I was then to pay my brother. My mother died. My brother some time afterwards claimed his legacy... To settle that question... I was obliged to go into this accursed Chancery; I was forced there because the law forced me... Seventeen people were made defendants to that simple suit! It first came on after two years. It was then stopped for another two years while the master (may his head rot off!) inquired whether I was my father's son... He then found out that there were not defendants enough - remember, there were only seventeen as yet!.The suit, still undecided, has fallen into rack, and ruin, and despair... and here I stand this day... being unjustly treated by this monstrous system...” The system! I am told on all hands, it's the system. I mustn't look to individuals. It's the system...» [Dickens 2018: 296-298]. «После смерти матери все должно было перейти ко мне, кроме трехсот фунтов деньгами, я обязан был уплатить брату. Мать умерла. Прошло сколько-то времени, и брат потребовал завещанные ему деньги... Чтобы разрешить спор... Я был вынужден судиться там - меня закон вынудил, и больше мне податься некуда. К этой немудреной тяжбе притянули семнадцать ответчиков! В первый раз дело слушали только через два года после подачи иска. Слушание отложили, и потом еще два года референт (чтоб ему головы не сносить!) наводил справки, правда ли, что я сын своего отца... Но вот он решил, что ответчиков мало, - вспомните, ведь их было только семнадцать!...Из этой тяжбы - а она все еще не решена - только и вышло, что разоренье, да нищета, да горе горькое... вот в какую беду я попал!. безвинно пострадавшим от этой чудовищной системы. - Опять система! Мне со всех сторон твердят, что вся причина в системе. Не надо, мол, обвинять отдельных личностей. Вся беда в системе» [Диккенс i960: 282-283].
Аргументатив в данном контексте, содержательно представленный необходимостью обращения в судебную инстанцию в качестве единственно возможного способа решения юридического вопроса, репрезентируется с помощью семантических структур, эксплицирующих силу принуждения: «I was obliged» / «обязан был», «I was forced» / «был вынужден». Результат - «being unjustly treated» / «невинно пострадавшим» - сопровождается объяснением первопричины посредством описательной конструкции - «by this monstrous system» / «от этой чудовищной системы», где в эпитете «monstrous» / «чудовищная» звучит тема абсурдного, бесчеловечного отношения к тяжущимся. Объяснительным потенциалом обладает и лексический повтор «it is the system» / «система». Прагмалингвистический аспект высказывания реализуется в эмоционально-экспрессивной окраске нарративного события. Семантика мучения, разрушения, утраты надежды, заключенная соответственно в словах «rack» / «разорение», «ruin» / «нищета», «despair» / «горе горькое», подчеркивает драматизм происходящего в Канцлерском суде.
С точки зрения структурно-синтаксической организации нарративного «кадра» эмфатическим потенциалом обладает указание на систему как «взаимосвязанную сеть», имплицитно обличающую характер взаимоотношений как в судопроизводстве, так и в целом в политическом устройстве: system - `an interconnecting network' / система - `взаимосвязанная сеть' [ABBYY Lingvo 6]. Как замечает В. И. Тюпа, «расположение деталей в пределах кадрового единства фразы устанавливает задаваемый читателю ракурс видения. В частности, специфика кадропорождающих возможностей речи такова, что „крупный план“ ментального видения создается местоположением семантических единиц текста в начале или, особенно, в конце фразы» [Тюпа 2021: 59].
Ремарки, заключенные в рамочных конструкциях (это авторский прием Ч. Диккенса вводить интертекстуальный компонент, т. е. «смешивать» фактуальную информацию - заимствованную из официально-документальных источников или диктуемую личным жизненным опытом - со своим авторским отношением к происходящему), становятся эмоционально «заряженным» ядром событийного повествования [подробнее см.: Дзюба, Рябова 202i: 69-98]. Поданные с искрометным юмором и язвительной насмешкой, такого рода «приложения» к описанию событийного ряда содержат аксиологический компонент, выражая дополнительную экспрессию («remember, there were only seventeen as yet!» / «вспомните, ведь их было только семнадцать», «may his head rot off!» / «чтоб ему головы не сносить!»). Обозначая результатив («and here I stand this day!» / «вот в какую беду я попал!»), они также зачастую завершаются на графическом уровне текста восклицательным знаком - знаком эмоциональной модальности. Значимость восклицательного знака в экспликации смысла как социально значимого элемента дискурса следует рассмотреть с позиции этимологии слова exclaim (восклицательный знак - англ. exclamatory mark). «Exclamation» восходит к латинскому `ex-clamare' - `выкрикивать' (cry, call, proclaim - кричать, звать, призывать) [Hoad 1996: 78] и в данном контексте выражает не только сильные чувства, но и призыв чиновников и представителей судебной власти к действию - проведению реформ в правовой сфере.
В динамически развивающейся среде интердискурса предикатно-аргументная структура высказывания, описывающего событие-узел, совместно с выраженным в контексте аксиологическим, прагматическим и лексикосемантическим наполнением детализирует причинно-следственные связи между явлениями правовой реальности Англии в середине XIX века и отношением социума к данным реалиям в общем событийном потоке происходящего. В этом смысле текст, функционирующий на стыке двух дискурсов, способен провоцировать политически, а значит, и культурно значимые изменения.