Усиление общественного разделения труда ведет к распаду автономного семейного уклада архаичного государства. Происходит стратификация семей по их месту в общественном разделении труда, а сами социальные страты получают «правовое» закрепление, превратившись в кастовые корпорации (типичный пример - индийское общество).
С распадом горизонтального экономического взаимодействия семей масштабы социально значимой собственности сужаются до клана. Право лишается этического начала и обретает абстрактную форму, образуя идеологию. Мифологемы этических правил регулирования социальных отношений уступают место морали, имеющей классовый характер. Мораль отчуждена от общества, и «творец» морали, он же «судья» и «исполнитель» судебной воли, «выносится» за пределы общества, как правило, в персонифицированном виде. Такая система права наиболее полно представлена в иудаизме, который (как и вышедший из его лона ислам) пытается избежать персонификации морали, однако это ему не удается даже на уровне истоков морали, ибо латентно творец «законов» персонифицирован в иерархическом взаимодействии сторон «соглашения». Что касается адаптации иудаизма к традициям народов, ранее пребывавших в язычестве, то здесь в форме христианства произошла всеобщая персонификация морали. Мораль - это право феодального общества, провозглашающего ее принципы от имени внеземного, внесоциального верховного судьи, а посему за последствия правотворчества социальные институты феодального общества ответственности не несут. Творец закона, правосудия и исполнитель судебной воли - един в трех лицах. Эти функции лишь «делегируются» социальным институтам, но сами институты не претендуют на единоличное обладание ими. Эта модель права характерна для кастовых (в Европе - сословных) феодальных обществ.
По мере индивидуализации собственности, «овеществления» личности институциональное право уступает место цивильному, регулирующему общественную жизнь демократического государства. Основным регулятором общественных отношений выступает закон. Степень демократии в рыночных государствах обусловлена динамизмом производства и величиной прибавочного продукта, от которого зависит характер распределительных отношений. Право вновь обретает предметный характер в виде правовых норм функционирования социальных институтов и граждан. Из абстрактной идеологии оно превращается в инструмент классовой политики. Если в архаичных государствах, построенных по принципу семейных отношений, право представлять экономические интересы семей делегировано бюрократии, то в государствах капиталистического типа с господством частной собственности право становится тождественным бюрократии. Мораль как божественный закон (заповедь) уступает место цивильному закону, согласно которому права личности, семьи, социальных групп легитимны лишь постольку, поскольку они соответствуют экономическому потенциалу государства. Подобная модель права является динамичной и перманентно корректируется в соответствии с изменением экономической ситуации в государстве. С классовых позиций это право можно назвать социально справедливым, но оно преисполнено противоречий, которыми насыщено само гражданское общество. Такое право отчуждено от личности. Оно нацелено на защиту интересов олигархического государства, являющего собой союз монополистической буржуазии и государственной бюрократии - средство подавления анархии как формы протеста личности против любых социальных институтов как органов общественного насилия. В таких условиях государство выполняет для своих граждан роль опекуна, ибо граждане нужны как «начинка» этого социального института, являющегося «родительским лоном» бюрократии. Отсюда приоритет социальной политики в правовых государствах.
Высокий динамизм правового государства ускоряет его кризис, ведет к сближению закона и морали. Мораль трансформирует закон как инструмент внешнего (общественного) принуждения личности в побудительный мотив ее социального поведения. Зарождается «нравственный закон», ориентированный на естественную (природную) целесообразность общественных отношений, основным регулятором которых является совесть. Эта будущая модель «права» призвана гарантировать равновесие в форме социальной экологии. Она одновременно означает «растворение» права, ибо «право» здесь, как и в случае права силы, не выражено в конкретной форме (не кодифицируемо), а лишь служит гносеологической категорией для обозначения завершающего этапа онтогенеза права. Это этап тождества права и обязанности во взаимоотношении общества и природы, т. е. индивидуального и социального.
Итак, право как регулятор социальных отношений имеет пять исторических форм, органически взаимосвязанных и исторически перерастающих друг в друга, выраженных в вербальных категориях: запрет как основная принудительная форма регулирования отношениймежду индивидом и племенем (первобытным обществом) при доминанте природной необходимости (по Ницше); этика как основной регулятор общественных отношений в семейной общине, представляющей собой первую форму общественного разделения труда и названной Марксом «азиатским способом производства»; мораль, регулирующая поведение личности в кастовом, т. е. феодальном, обществе; закон как регулятороснованных на капитале классовых отношений; совесть -внутренний стимул социального поведения в обществе, лишенном социальных институтов как форм распределительных отношений и социального принуждения. Первая (запрет) и пятая (совесть) категории выполняют сугубо гносеологическую роль, не имея конкретных вещественных форм выражения. Они сами суть чистые формы в том смысле, что запрет в племени не предполагает наличия прав, здесь индивид есть естественное абсолютное «право», в котором необходимо генерировать обязанности, чтобы в соответствии с природной целесообразностью обеспечить жизнедеятельность племени. Запрет есть вытеснение прав обязанностью, одновременно принятие индивидом обязанности есть свобода (по Гегелю, свобода - это осознанная необходимость), в чем и проявляется противоречие права и обязанности.
Совесть есть абсолютная обязанность личности и предполагает выбор ею поведения в обязательном согласии с социальной экологией, т. е. следуя природной целесообразности. Совесть - это абсолютная обязанность, отрицающая право как внешнее институциональное принуждение, и как таковая - полная свобода лич-ности.
Ни в запрете, ни в совести нет принципов права, т. е. социального содержания, есть только естественное состояние, в первом случае индивида, во втором - личности.
2. Социология политики
Мера политики - компромисс, регулирующий баланс социальной группы (племени, семьи, касты, государства, общества), экологическую гармонию между полами. Взаимоотношение полов -- сущность политики, ее форма - распределительные отношения.
Построение теории социологии политики на основе формальной логики, т. е. в опоре на внешние индикаторы политики (формы власти и институциональные инструменты), не раскрывает ее сути, ибо отождествляет власть с инструментом власти. Государство - это не власть и даже не форма власти, а лишь ее инструмент, который, естественно, имеет свои формы. Власть[5] - это доминирование в регулировании распределительных отношений. Именно реализация этой роли гарантирует выживание того или иного сообщества, его физическое продолжение. Борьба за власть - это борьба за доминантную роль в распределительных отношениях. Она же является стержнем биологической эволюции и борьбы человеческих общностей за выживание (эволюционный принцип Дарвина). Сущность политики - отношение полов - всегда остается неизменной. Меняется ее форма - механизм распределительных отношений.
Рассмотрим более детально, почему в распределительных отношениях генератором противоречия выступает взаимоотношение полов. Для этого используем принцип историзма в контексте смены общественно-экономических формаций.
Функция взаимодополнения полов в племени - это воспроизводство человеческого рода. Сам по себе этот процесс биологический и не предполагает социальных отношений, однако он не может обойтись без разделения труда. Дело в том, что физическое воспроизводство индивидов основано на потреблении. В племени эту проблему решал мужчина, а женщина в определенные периоды (предродовой, послеродовой) не могла гарантировать физического воспроизводства - ни своего, ни потомства. Это была функция исключительно мужчины, добытчика. В условиях скудности добычи или низкой производительности труда мужчина мог воспроизвести физически только себя, что способствовало укреплению в нем эгоизма как оправдания личного потребления и приоритета собственного выживания[6].
Задача женщины труднее: ей требуется продукт для собственного выживания, а также для выживания потомства.
Ситуация, в которой оказалась женщина, ожидающая потомство, стимулировала ее к поиску форм отчуждения части продукта (добычи), произведенного (добытого) мужчиной. Это было бы трудно в рамках нуклеарной семьи не только по причине эгоизма мужчины, но и потому, что в случае гибели мужчины велика была вероятность гибели женщины и потомства. Поэтому именно женщина была заинтересована в порождении общинных отношений, притом таких, которые всегда гарантировали бы для нее и ее потомства отчуждение части продукта, произведенного мужчиной. Проще говоря, женщина как потенциальная «иждивенка» явилась инициатором зарождения социальных отношений. Однако «инструментом» реализации социальных отношений стал мужчина, что создавало видимость обретения им власти.
Для обезличения (отчуждения) продукта (добычи), произведенного мужчиной, продукт должен быть обобществленным. Этого требовало и общинное потребление, основанное на принципе распределения по потребности, точнее, по целесообразности с точки зрения выживания племени. Как эквивалент отчуждения продукта, созданного (добытого) мужчиной, обобществленным (обезличенным) должен был быть и «продукт» женщины - биологическое потомство. В племени индивид не отделяет себя от продукта, и отчуждение последнего воспринимается им как отчуждение себя. Поэтому общинное отчуждение продукта, произведенного мужчиной, и потомства, «произведенного» женщиной (по сути - меновой процесс), есть взаимоотчуждение полов. Не будучи способными дифференцировать продукт по «стоимости», члены племени воспринимают такое взаимоотчуждение как эквивалентное, т. е. социально справедливое. Физическое воспроизводство индивида путем потребления и его биологическое воспроизводство (рождение) являются эквивалентными (равноценными), предопределяя меновые отношения как взаимное отчуждение полов.
Племя как форма общинных отношений (и власти) есть компромисс полов, гарантирующий эволюцию рода в относительно стабильных социальных условиях.
Идеология (оправдание распределительных отношений) родовой общины заключается в идентификации племени (и каждого его члена) с единым порождающим началом - тотемом, что способствует взаимному отчуждению различных племен и их автономии, заложивших образование этносов. Институциональная форма тотемизма - шаманизм.
В отличие от кочующего племени в ходе исторического развития семейная община образуется в условиях оседлости, закрепляя за собой постоянный территориальный ареал как необходимое условие земледелия и основное средство производства. Если в племени средством производства является индивид, а орудием труда - потенциал мускулов индивида, то в семейной общине индивид выступает в качестве основного орудия труда. Новые условия способствуют углублению общественного разделения труда. В самостоятельные социальные институты выделяются оборона ареала и семьи, регулирование межсемейных отношений, межсемейный товарный обмен. В общественном разделении труда выстраивается иерархия. Оборона ареала ложится на мужчин, и они идентифицируют себя с этим средством производства. Поэтому они же являются собственниками основных орудий производства - членов родовой семьи и произведенной ими продукции.
Женщины как «производители» потомства производят «ролевых членов» семьи и тем самым - потенциальное орудие труда. Этим они гарантируют общественное признание важности своей функции в семейной общине и право на иждивенческое присвоение части продукта. Гарантия распространяется на весь период жизни потомства. Разделение труда становится осознанной и органической функцией любого члена семьи, включая женщин и старшее поколение (в некоторых племенах представители старшего поколения после потери своих производительных функций добровольно покидали племя и уходили из жизни). Женщины включаются в земледелие и обустройство быта, старшее поколение - в реализацию функций социальных институтов общественной надстройки. Популяция и структура архаичной семьи предопределены не кровным родством, а прежде всего масштабами общественного разделения труда, в которое включены члены семейной общины.
Функция трудовой повинности является социальной ролью, определяющей место индивида в семейной общине, и дифференцирует членов семьи лишь по полу и возрасту. Социальное отчуждение для женщин здесь полное - и как индивида (будучи орудием труда), и как «производителя» будущих членов родовой семьи (потенциальных орудий труда).
Семейно-ролевая функция способствует тому, что индивид идентифицирует ее не с трудовой повинностью, а с правом на долю в общинном продукте. Отсюда - восприятие господствующих распределительных отношений как социально-справедливых, ибо неравенство трудовых отношений отодвигается на задний план. Публичность ролевой доли каждого члена семьи в распределении продуктов труда позволяет признать форму власти демократией, сущность которой -равноправное участие каждого члена общины лично или через представительство своих интересов в гласном распределении прибавочного продукта, произведенного обществом. Идеология такой политической системы - мифология, воплощенная в гиперболизации и персонификации семейных отношений (ролевых функций).
В надстройке семейной общины особое значение приобретает социальный институт обороны - сословие военных. Дальнейшее развитие общинных отношений происходит в направлении углубления разделения труда и специализации по вертикали в отличие от горизонтального разделения труда (и распределительных отношений) в семейной общине. Имеет место расслоение состоящего из родовых семей архаичного государства по критерию общественного разделения труда, что приводит к образованию каст. Этому способствует усиление экономических функций относительно развитых социальных институтов и надстройки.
Внутри каст дифференциация происходит по критерию кровного родства, и основным элементом, заинтересованно участвующим в распределительных отношениях, становится кровная семья, сохраняющая патриархальный уклад внутрисемейных отношений. Речь здесь идет не о горизонтальном доминировании мужчин в определении принципов распределительных отношений, а об их вертикальной иерархии. В кровных семьях женщины полностью отчуждены от участия в распределительных отношениях. Зарождается институт наследования сословного статуса по мужской линии. Сословный статус гарантирует роль в распределительных отношениях феодального общества. Этот статус наследуется (и персонифицируется) в лице старшего поколения (как правило - мужчин). Женщине отводится роль лишь потенциального «производителя» наследника сословного статуса (и собственности), но и она пользуется приоритетом власти «старших». В итоге - доминирует власть только старшего («замыкающего») поколения, институционализируя кастовую политическую систему геронтократии.