Безусловно, такая возможность вполне допустима -- за многими государственными решениями, отличающимися как масштабом, так и сферой деятельности, может стоять сугубо идеалистическое целеполагание (в духе федерального закона «Об ответственном обращении с животными») или техническая нейтральность, подчас отождествляемая с функционированием структур исполнительной власти как таковых. Однако упрямое и многократное повторение одних и тех же инициатив, причем в режиме, когда новые государственные программы появляются еще до завершения ранее заявленных (Иноземцев, 2018), наводит на другое предположение: публично декларируемая миссия государственных решений (к примеру, в сфере национальной политики) может резко отличаться от действительных ее триггеров и целей. Исследователи указывают, что, к примеру, в положениях российской Стратегии государственной национальной политики «присутствует терминологическая и смысловая неопределенность» (Мочалов, 2013: 61), а по итогам проводимых реформ отсутствуют как «общественный резонанс», так и «фиксируемые изменения» (Там же: 78) -- притом что за последние годы были не только разработаны сама Стратегия и государственная программа «Реализация государственной национальной политики», но и созданы федеральное агентство по делам национальностей (ФАДН) и «система мониторинга и раннего предупреждения межнациональных и межконфессиональных конфликтов» (РИА Новости, 2019). Кто-то называет причиной подобного положения некомпетентность лиц, принимающих решения (Сулакшин, 2008), но если предположить, что посылка о нейтральности и благонамеренности государственных структур неверна, а це- леполагание соответствующей политики ориентировано на освоение имеющегося экономического ресурса, сохранение имеющегося политического режима и увеличение рейтинга конкретных руководителей, механика выработки заведомо малоэффективных политик становится более объяснимой и даже по-своему рациональной.
«Бюрократии редко бывают нейтральными, -- пишет Д. Гребер, -- они почти всегда подчиняются определенным привилегированным группам или благоприятствуют им больше, чем остальным» (Гребер, 2016), и если коллектив авторов во главе с Ш. Портильо в статье 2019 года показывает, как такое благоприятствование проявляется на этапе рекрутинга служащих (Portillo, Bearfield, Humphrey, 2019), то другие исследователи рассматривают многочисленные механизмы «политизации» (politicization) бюрократии (Hustedt, Houlberg Salomonsen, 2014). Задолго до Гребера и Портильо на основе эмпирического опыта схожий тезис подчеркивал У Нисканен, описавший не только стремление бюрократии увеличивать бюджетное финансирование собственной деятельности, но и желание чиновников формально расширять зону собственной ответственности. «Если в течение ряда лет растраты совершенно очевидны, но при этом не вызывают политической реакции, то следует допустить, что эти растраты, по-видимому, служат каким-либо другим политическим целям», -- пишет Нисканен (Нисканен, 2004: 555), объясняя, что одной из таких целей может быть расширение дискреционного бюджета, т. е. объема средств, находящегося в распоряжении бюрократической единицы и нуждающегося в соответствующей легитимации (объяснении или даже оправдании).
Типичный пример можно отыскать в одной из ключевых областей современной публичной повестки, привлекающей значительное внимание государственных органов, -- речь о безопасности. Дефекты имеющегося нормативного регулирования в области безопасности, к примеру, в общественном транспорте, были наглядно продемонстрированы экспериментом петербургского метрополитена, запустившим, в ответ на признание своих станций «не соответствующим требованиям безопасности» (Петербургский метрополитен, 2017) досмотр пассажиров в полном соответствии с Постановлением Правительства РФ от 05.04.2017 № 410 «Об утверждении требований по обеспечению транспортной безопасности, в том числе требований к антитеррористической защищенности объектов метрополитена» (Правительство РФ, 2017). Избежать транспортного коллапса в мегаполисе помогло только решение метрополитена выбрать для такого досмотра станции с низким пассажиропотоком: но и на них практика шогкЯо-гик обернулась давкой, очередями и периодическим закрытием станций (Мерзликин, 2017). При этом еще до трагедии апреля 2017 года траты на обеспечение безопасности петербургского метрополитена составили не менее 2,5 млрд рублей (Федорова, 2018), и при этом как в Санкт-Петербурге, так и в Москве в городских конкурсах на поставку металлодетекторов участвовала одна-единственная компания (Кустикова, Сата- новский, 2017).
Подобные истории, на первый взгляд совершенно не связанные с повесткой национальной идентичности и государственной национальной политики, на самом деле иллюстрируют озвученный ранее тезис: некоторые решения принимаются не для того, чтобы были достигнуты их публично заявленные цели, и чем более размытыми и неопределенными являются предмет и объект таких решений, тем больше вероятность того, что никаких «фиксируемых изменений» в результате титанической работы государственных учреждений так и не случится. «Когда правительство занимается предоставлением конкретных услуг... такие услуги зачастую имеют целью достижение определенных результатов», -- пишет Ф. Хайек (Хайек, 2006: 158) и параллельно подчеркивает, что в целом современное государство может располагать «властью, совершенно не ограниченной законом, но зато подчиненной внутренним нуждам самодовлеющей и склонной к произволу машины» (Там же: 471); при этом «размытость используемых терминов» позволяет этой же машине «объявлять предметом общего интереса почти все что угодно» (Там же: 169). Потому не удивительно, что громогласное объявление очередных инициатив по «нациестроительству» может скрывать прагматические задачи воспроизводства политического режима, распределения бюджетных средств и роста рейтинга, -- удивительно скорее то, что именно в отношении политики в области «национальной идентичности» такое предположение воспринимается как неприличное, хотя российские исследователи уже давно обратили внимание на, так скажем, «искаженный» характер городской политики (Попов, Пузанов, Полиди, 2018), аграрной политики (Малыш, 2018), структурной экономической политики (Ясин, 2018) и многих других решений.
Заключение
В статье 2015 года «Роль «исторической политики» в формировании российской идентичности» В. А. Ачкасов, указывая, что сутью исторической политики являются «манипуляции с исторической памятью», показывает, что тем самым осуществляются и «манипуляции с групповой идентичностью» (поскольку идентификация, по его мнению, является «одной из функций коллективной исторической памяти») (Ачкасов, 2015). Развивая его тезис, в заключении настоящей статьи мы хотели бы подчеркнуть, что реальными (то есть разделяемыми лицами, принимающими решения) целями программ в области национальной идентичности, исторической политики и других социальных сфер, где с трудом выводимы конкретные, измеримые и однозначные показатели эффективности и результативности, могут являться не просто манипуляции с общественным мнением (вряд ли представляющие собой самоцель, «манипуляции ради манипуляций»), но вполне прагматичные действия, направленные на увеличение дискреционнных бюджетов органов государственной власти, репутационные выгоды для отдельных политических лидеров или воспроизводство существующего политического режима (без внимания к тому, существует ли провозглашаемая на бумаге «нация» или нет).
Это еще больше усложняет обсуждение того, в какой степени согласуются между собой «национальная идентичность» как феномен социальной жизни и государственная политика, реализуемая в ее отношении. Основной наш тезис заключался в том, что расхождение между содержанием двух этих сторон одного, казалось бы, уравнения может приводить к драматичным последствиям -- начиная с выхолащивания одного из самых распространенных оснований социальной консолидации и заканчивая полномасштабным кризисом политических институтов. Последнее заслуживает отдельного внимания: как У Шейдел предполагает, что наиболее существенным сокращениям материального неравенства в истории человечество «обязано» войнам, эпидемиям и другим трагическим событиям (Scheidel, 2017), так и теоретики национализма указывают, что «чувство национальной идентичности никогда не бывает сильнее, чем во время войны» (Evans, 2011), реальной (Carleton, 2016) или воспринимаемой (Masolo, 2002) «внешней угрозы», революции или распада предшествующей государственности (Schцn, 2013). Иными словами, «джинн» национализма, выпущенный из теоретической бутылки и встроившийся благодаря официальной риторике в публичный дискурс, может превратиться в вызов той системе «казенного патриотизма», которая вызвала его к жизни, -- вопреки ожидаемой «фасадности» и предусмотренному следованию в фарватере государственных программ. Это частичное «ускользание от государства» представляется куда более опасным, чем тривиальная бессодержательность амбициозных нормативных документов.
Литература
1. Алексеева Т. А., Минеев А. П., Лошкарев И. Д. (2016). «Земля смятения»: квантовая теория в международных отношениях // Вестник МГИМО-Университета. № 3. С. 7-16.
2. Альтюссер Л. (2011). Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) / Пер. с нем. С. Рыднина // Неприкосновенный запас. № 3. С. 14-58.
3. Ачкасов В. А. (2013). Политика идентичности в современном мире // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Философия. Культурология. Политология. Право. Международные отношения. № 4. С. 71-77.
4. Ачкасов В. А. (2015). Роль «исторической политики» в формировании российской идентичности // Журнал социологии и социальной антропологии. Т. 18. № 2. С. 181-192.
5. Бадретдинова М. М. (2005). О воспитательной роли школьных курсов истории: отечественные традиции и примеры современной реализации // Современные методы в современном преподавании. М.: Гос. публ. ист. библиотеки России. С. 149-156.
6. Большаков А. Г. (2008). Замороженные конфликты постсоветского пространства: тупики международного миротворчества // Полития. № 1. С. 27-37.
7. Брубейкер Р. (2010). Мифы и заблуждения в изучении национализма // Герасимов И., Могильнер М., Семенов А. (ред.). Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма. М.: Новое издательство. С. 62-109.
8. Бухарин Н. И., Преображенский Е. А. (1920). Азбука коммунизма: популярное объяснение программы Российской коммунистической партии большевиков. Петербург: Гос. изд-во.
9. Геллнер Э. (1991). Нации и национализм / Пер. с англ. Т. В. Бредниковой и М. К. Тюнькиной под ред. И. И. Крупника. М.: Прогресс.
10. Гребер Д. (2016) Утопия правил: о технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии / Пер. с англ. А. Л. Дунаева. М.: Ад Маргинем Пресс.
11. Де Сото Э. (2007). Иной путь: экономический ответ терроризму / Пер. с англ. Б. Пинскера. Челябинск: Социум.
12. Дегтярев А. А. (2004). Принятие политических решений. М.: КДУ
13. Джозеф Дж. (2005). Язык и национальная идентичность / Пер. с англ. А. Смирнова // Логос. № 4. С. 20-48.
14. Заостровцев А. (2018). Парадигма модернизации: как ее понимать? Препринт М-68/18. СПб.: Изд-во Европейского университета в СПб.
15. Иноземцев В. Л. (2018). Несовременная страна: Россия в мире XXI века. М.: Альпина Паблишер.
16. Кедури Э. (2010) Национализм / Пер. с англ. А. А. Новохатько. СПб.: Алетейя.
17. Кобрин В. Б. (1992). Кому ты опасен, историк? М.: Московский рабочий.
18. Кривошеев Ю. В., Дворниченко А. Ю. (1994). Изгнание науки: российская историография в 20-х -- начале 30-х годов XX в. // Отечественная история. № 3. C. 143158.
19. Кром М. М. (2018). Рождение государства: Московская Русь XV-XVI веков. М.: Новое литературное обозрение.
20. Крупская Н. К. (2014). Общее и профессиональное образование // Крупская Н. К. Трудовое воспитание и политехническое образование. М.: Директ-Медиа. C. 59-67.
21. Купряшин Г. Л. (2018). Калейдоскоп административных реформ в Европе: Опыт и оценки элиты государственной службы // Вопросы государственного и муниципального управления. № 1. С. 197-205.
22. Ларин Ю. (1924). Интеллигенция и Советы: хозяйство, буржуазия, революция, госаппарат. М.: Гос. изд-во.
23. Лебина Н. Б. (2016). Советская повседневность: нормы и аномалии. М.: Новое литературное обозрение.
24. Ливен Д. (2010). Империя, история и современный мировой порядок // Герасимов И., Могильнер М., Семенов А. (ред.). Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма. М.: Новое издательство. С. 283-324.
25. Малахов B. C. (2005). Национализм как политическая идеология. М.: КДУ
26. Малинова О. Ю. (2005). Исследование политики и дискурс об идентичности // Политическая наука. № 3. С. 8-20.
27. Мочалов Т. Н. (2013). Формирование государственной национальной политики Российской Федерации: повестка дня, акторы и институты. Дисс. маг. пол. наук (41.04.04). М.: Высшая школа экономики.
28. Мюллер Я.-В. (2013). Споры о демократии: политические идеи в Европе XX века / Пер. с англ. А. Яковлева. М.: Изд-во Ин-та Гайдара.
29. Нисканен В. А. (2004). Пересмотр // Заостровцев А. П. (ред.). Вехи экономической мысли. Т. 4: Экономика благосостояния и общественный выбор. СПб.: Экономическая школа. С. 537-560.
30. Пастухов В. Б. (2000). Национальные и государственные интересы России: игра слов или игра в слова? // Полис. № 1. С. 92-96.
31. Поздняков Э. А. (1994). Нация, национализм, национальные интересы. М.: Прогресс.
32. Поздняков Э. А. (1995). Геополитика. М.: Прогресс, Культура.
33. Попова О. В. (2016). Эффективность политики идентичности современного полиэтнического государства // Сенюшкина Т. А., Баранов А. В. (ред.). Политическое пространство и социальное время: Сборник трудов конференции. Симферополь: Ариал. С. 157-159.
34. Попова О. В. (2018). Модели идентичности политических акторов в современной России // Политическая наука. № 2. С. 173-194.
35. Ринген С. (2016). Народ дьяволов: демократические лидеры и проблема повиновения / Пер. с англ. А. Матвеенко. М.: Дело.
36. Семененко И. С. (2016). Политика идентичности и идентичность в политике: эт- нонациональные ракурсы, европейский контекст // Полис. Политические исследования. № 4. С. 8-28.
37. Серль Дж. (1986). Что такое речевой акт? / Пер. с англ. И. М. Козевой // Городецкий Б. Ю. (ред.). Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17: Теория речевых актов. М.: Прогресс. С. 151-170.