Deus ex machina: «дело государево и земское»
В разрешении этой сложной ситуации, во многом вызванной претензией «национального государства» на «управляемость», отправной точкой могла бы стать политика, поощряющая расширение круга агентов политического процесса, влияющих на принятие государственных решений. Подобный подход, разумеется, далеко не революционная новелла и в социальных исследованиях, и в политической практике -- практически в любом учебном пособии можно встретить упоминание того, что в разрешении проблем государственного управления происходит неминуемое обращение как минимум к коллективным ресурсам (Дегтярев, 2004). Стандарты популярной сегодня концепции «качественного управления» (Good Governance) (ESCAP, 2009), развивая линию вовлечения общества в принятие решений, требуют от государственной деятельности не только прозрачности (transparency) и подотчетности (accountability), но и непосредственного участия (participation) граждан на основе оперативности (responsiveness) управленческих структур и ориентации последних на консенсус (consensus orientation). Впрочем, и за пределами представлений о good governance такие авторы, как, например, Д. Аджемоглу, Дж. Робинсон и Р. Торвик, указывают на значимость взаимодействия государства с общественными силами (Acemoglu et al., 2016); весьма иронично комментирует такой контакт Д. Слейтер: «Специалисты по Европе обычно боятся хищных государственных элит, которые пытаются поглотить общество, тогда как специалисты по Азии, как правило, боятся хищной общественной элиты, которая пытается поглотить государство» (Слейтер, 2016). Российское общество, вопреки распространенным представлениям, также не оставалось в стороне от подобных отношений: в подтверждение здесь можно привести вечевые или соборные практики и распространенность на Руси XVI века выражения «дело государево и земское» (Кром, 2018).
Поэтому вполне естественно, что на нормативном уровне политика «национальной идентичности» подразумевает вовлечение общественных структур в орбиту государственных решений. Так, Стратегия национальной политики, действующая в Российской Федерации, указывает, что ее цели «достигаются совместными действиями общества и государства» через «объединение усилий государственных и муниципальных органов и институтов гражданского общества» (Президент РФ, 2012). В этом и других документах под такими институтами понимаются средства массовой информации, религиозные организации, политические партии, образовательные и научные учреждения, диаспоры и этнонациональные объединения (вплоть до землячеств), а также экспертные ассоциации и «фабрики мысли».
Все перечисленные субъекты, безусловно, могут играть значимую роль в процессе формулирования и реализации государственной политики, в т. ч. и в области «национального». Проблема заключается лишь в том, как эта «возможность» конвертируется в имеющиеся механизмы принятия соответствующих решений. К сожалению, формальное подчеркивание «вовлечения институтов гражданского общества» вовсе не означает реализации этого светлого намерения на практике.
С теоретической точки зрения негосударственные субъекты могут действовать в рамках минимум двух возможных стратегий. С одной стороны, они могут «подхватывать» инициативы органов государственной власти, становясь ее проводниками, интерпретаторами и реализаторами; с другой -- негосударственные структуры и организации могут заполнять своими действиями те «ниши», где правительственные решения и нормативные начинания неэффективны и нежизнеспособны (с вероятностью того, что действия негосударственных акторов могут не поддерживать, а, напротив, противодействовать вектору государственной политики). Вполне вероятно, что вовлечение внешних по отношению к государственной политике игроков будет связано с удовлетворением их собственных интересов и достижением собственной выгоды, как у «политических предпринимателей» в концепции Дж. Кингдона (Kingdon, 1984); возможная в таком случае этическая критика (наподобие обвинений в преследовании «частных», а не «общественных» интересов) не должна подменять рационального рассмотрения подобной активности с точки зрения решения общественных проблем и роста общественного же блага. Возможно, что с обывательской точки зрения участвовать в государственном управлении могут только те акторы, которые с упорным постоянством «выстреливают» высокими нравственными императивами; однако даже в этом случае придется признать, что такие комиссивы (Серль, 1986) вовсе не тождественны эффективному решению общественных проблем.
На практике такие акторы, как, например, академическое сообщество и общественные организации, могут помогать органам государственной власти не только определять конфигурацию национальной политики в части ее отдельных положений или валидных инструментов, но и формировать такой образовательный стандарт, который способствовал бы продвижению и распространению национальной идентичности и ее составляющих, корректируя, тем самым, политическую культуру и воспитывая новые поколения граждан (в т. ч. будущих государственных служащих) в «национально ориентированном» ключе. Вместе с тем те же структуры могут критиковать отдельные положения представляемого в публичном пространстве официального «национального» дискурса, и последствия такого решения будут амбивалентны: с одной стороны, они будут ослаблять текущую, «деспотическую» (Mann, 1984) конфигурацию механизмов идентичности, а с другой -- обозначая болевые точки последней, будут не только выявлять слабые места, но и предлагать возможные направления динамической ревизии идентичности и ее адаптивной стабилизации. На недопустимый разрыв между академическими исследованиями и нормативными практиками строительства российской нации уже много лет указывают Е. Иванов (Иванов, 2006), А. И. Соловьев (Соловьев, 2019) и В. А. Тишков (Тишков, 2003); получающийся в итоге результат одностороннего «национального строительства» оказывается нежизнеспособной абстракцией, вызывающей, сверх прочего, раздражение различных политических сил.
СМИ -- государственные и негосударственные -- могут более эффективно конвертировать политические декларации и нормативные акты в понятные и позитивно воспринимаемые референтными аудиториями решения, а также расширять пространство обсуждения положений и оснований национальной идентичности до пределов всего публичного дискурса, тем самым совершенствуя и «шлифуя» обсуждение этой идентичности и внедряемых ее элементов. В том числе и по этой причине траты государственных бюджетов на информационную политику достаточно велики -- и, к слову, существенно больше, чем затраты по государственной программе Российской Федерации «Реализация государственной национальной политики» (за период 2017-2025 гг. -- всего 24,3 млрд рублей (Правительство РФ, 2016)), хотя подобная ситуация не является каким-то исключительно российским прецедентом Данное прилагательное, безусловно, может резать глаз тем читателям, кто убежден: чиновники и государственные служащие неукоснительно поддерживают нейтралитет и не преследуют в своей трудовой деятельности собственных эгоистических целей; однако работы Дж. Скотта, Э. Де Сото, Ф. Хайека или Д. Гребера убедительно показывают, что это не так (Скотт, 2005; Де Сото, 2008; Хайек, 2006; Гребер, 2016).. Трудно переоценить и влияние средств массовой информации на распространение политически значимых новостей, формирование доминирующего публичного лексикона и понятийно-категориального аппарата и, наконец, «литературного языка» как одного из фундаментальных элементов всей национальной идентичности: не случайно дискуссия о положении языка в дихотомии «базис У8 надстройка» в сталинском СССР вылилась на страницы газеты «Правда», где 4 июня 1950 г. выступил сам Председатель Совета Министров СССР, обличавший «аракчеевский режим и теоретические прорехи в языкознании» (Сталин, 1950). Язык, таким образом, был и остается главным связующим звеном в теории и практике «политики идентичности», ключевым фактором формирования «национальной идентичности» (Джозеф, 2005: 22) и одним из главных фронтов борьбы за ее создание; и трудно вообразить на этом фронте более влиятельные силы, чем средства массовой информации -- как государственные, так и наиболее масштабные из негосударственных.
Частым искушением для государственной национальной политики является привлечение к ее формированию диаспор и этнонациональных сообществ -- главными аргументами в пользу этого взаимодействия являются, во-первых, авторитет, которым располагают определенные деятели в пределах таких групп, а во-вторых, сложившаяся система социальных связей, которую чиновники рассчитывают использовать для достижения собственных“ целей. В такой государственной структуре, как Федеральное агентство по делам национальностей, созданной в 2015 году, существует профильный Отдел по взаимодействию с диаспорами, землячествами и некоммерческими организациями (ФАДН, 2019); в состав одного только Московского координационного совета региональных землячеств при Правительстве Москвы входит не менее 90 региональных общественных объединений -- землячеств, объединяющих выходцев из регионов Российской Федерации и стран СНГ (Официальный сайт мэра Москвы, 2019). При этом за годы существования подобных структур проблема противостояния и даже противоборства общенациональной идентичности (вне зависимости от того, называть ее «русской» или «российской») и региональной этнонациональной идентичности (прежде всего, в национальных республиках) нисколько не утратила остроты: несмотря на противоречивые социологические данные (Алексеенко и др., 2015), некоторые авторы указывают, что в жизненных ситуациях многие жители, к примеру, Чеченской Республики предпочитают правила шариата или адата в противовес государственному законодательству (Lazarev, 2018). Коллектив авторов во главе с Д. Неттлом указывает, что чрезмерная этнонациональная фрагментация (фракционализация) вредит не только экономическому развитию, но и социально-политической стабильности (Nettle et al., 2007); к такому же выводу приходят и многие другие исследователи, указывающие на высокий риск конфликтов в чересчур разнородной среде (Gerring, Hoffman, Zarecki, 2018). Кроме того, в некоторых случаях диаспоры, землячества и иные этнонациональные сообщества могут выполнять функции самоуправления, противопоставляя себя государственным институтам, а не обеспечивая комплементарное взаимодействие с ними; многие подобные структуры, являясь вполне дееспособными и мощными в части защиты собственных интересов, могут подменять интересы своих членов нуждами «старейшин» сообщества и публично отстаивать архаичные, фундаменталистские и способствующие политическому регрессу цели (Телин, 2016). Справедливости ради отметим возможность обратной ситуации: государство, осуществляя жесткую ассимиляционную политику или принимая дискриминационные решения, может сделать аномические и неассоциированные группы интересов (Almond, 1958) своим принципиальным противником (в т. ч. в вопросе политики идентичности).
В качестве дополнительных примеров «частно-государственного партнерства» в области национальной политики можно назвать и бизнес-структуры (финансово поддерживающие проекты в области культуры или представляющие национальные бренды и отстаивающие национальные интересы за рубежом), религиозные организации (нередко совмещающие общественное влияние с относительной независимостью от правительства) или творческие объединения. Однако более важно другое замечание. Любые взаимодействия, направленные на выстраивание или укоренение определенной национальной идентичности, будут эффективны и результативны лишь в одном случае -- если у всех вовлеченных сторон будет наличествовать единое понимание стоящих перед такой деятельностью целей и задач, а также основных категорий, используемых в соответствующем дискурсе. Возможно представить себе диалог крайне правого предпринимателя специфических взглядов, писателя-«имперца» и руководителя федерального ведомства на условном мероприятии в рамках подпрограммы «Общероссийская гражданская идентичность и этнокультурное развитие народов России»; трудно вообразить, что столь разные силы, представляющие принципиально различные позиции в отношении русского народа или российской идентичности, будут занимать консолидированную стратегическую позицию -- да еще и в отношении неопределенного предмета.
В ожидании Годо
В конечном счете все усилия органов государственной власти и негосударственных субъектов в направлении формирования определенной «национальной» политики и соответствующей «национальной» идентичности в значительной степени сталкиваются с проблемой валидности и уместности использования подобных категорий в прикладном политическом процессе. Для теоретиков и исследователей существование «национального» очевидно уже потому, что этот феномен активно обсуждается и изучается; однако наличие богословских дискуссий -- а заодно и кафедр теологии в университетах -- вряд ли может рассматриваться как достаточное доказательство существования Бога. Серьезный вопрос заключается именно в том, насколько интеллектуальное пространство «национального» конвертируется в повседневное поведение граждан и насколько соответствующие психологические мотивы, установки и потребности перетекают в рутинные практики коллективного существования и общежития (Billig, 1995)? Что означает «нация» и «национальная идентичность» для среднестатистического жителя той или иной страны?
Кажущаяся спекулятивность такой постановки вопроса сходит на нет уже в конкретных сюжетах из практики социальной интеграции: выясняется, что многие представители молодого поколения не воспринимают «национальную» принадлежность как значимую переменную повседневной жизни (Fenton, 2007); в некоторых странах, воспринимаемых как образцы сравнительно недавней национальной консолидации, локальная и региональная идентичность сильнее общенациональной (к примеру, в Италии позиционирование себя как «флорентийца» и «тосканца» может быть куда более выраженным, чем «итальянство») (Antonsich, 2015), а сама национальная идентичность в повседневном восприятии людей может распадаться на отдельные самоценные элементы, не всегда сопрягающиеся в единую «национальную» схему. Э. Росенс указывает, например, что в постмодернистскую эпоху большее внимание людей притягивает местная (территориальная), гендерная или этническая идентичность (Roosens, 1989) -- а ведь можно упомянуть многочисленные субкультуры, профессиональные сообщества или районы мегаполисов, которые делают палитру современной идентичности еще более пестрой. Примеры крымских татар или турецкой диаспоры в Германии весьма характерно выдают проблему редукционистского восприятия двух этих случаев как противоборства двух национальных идентичностей (российской и украинской -- в случае спора о принадлежности Крыма и турецкой и немецкой -- в случае Deutsch-Tьrken). Дополнительную сложность составляет и возможное наличие разных интеллектуальных традиций, объясняющих и раскрывающих категорию «национального», -- эта проблема особенно актуальна для России, где до сих пор переходят от очной к заочной полемике сторонники «российской идентичности», русские националисты и, наконец, сторонники позиции, что «Россия не была, не является и никогда не будет национальным государством» (Миллер, 2017a).
При всем скептическом настрое мы, безусловно, не собираемся утверждать иллюзорность национальных чувств и национальной идентичности как таковых; однако хочется заметить, что в некоторых случаях восприятие их как чего-то само собой разумеющегося и изначально встроенного в ткань общественных отношений ошибочно. Несколько дополняя приведенное ранее определение, «национальную идентичность», вслед за М. Биллигом можно понимать не столько как значимое и независимое социальное явление, представляющее собой обязательный и неотъемлемый элемент мировоззрения человека, сколько как «нисходящую риторическую стратегию, определяющую и конструирующую повседневный мир людей» (Antonsich, 2015) -- нисходящую не в смысле «конца национализма», но в смысле определения, данного в начале настоящей статьи, и понимающего национальную идентичность как нуждающийся в актуализации («пробуждении») «клишированный элемент публичного дискурса». «Символическая иллюстрация такого заурядного национализма, -- пишет Биллиг, -- не страстно колыхающийся в сознании флаг, а флаг, незаметно висящий на общественном здании» (Billig, 1995: 8); далеко не всегда отождествление себя с нацией представляет собой заметный в повседневной жизни человека символический пласт. Риторический же аспект «национальной политики», равно как и размытость существующих инструментов оценки ее эффективности и результативности, приводит к тому, что ключевым становится ее рассмотрение с точки зрения целей, стоящих за инициированием соответствующей политики как policy. Почему, несмотря на весьма скромное влияние на процессы повседневной идентификации, различные государства раз за разом запускают очередные масштабные инициативы, связанные с дискурсом «национального»? Можно ли предположить, что ценностные мотивы обладают в данном случае некой особой притягательностью, заставляющей раз за разом обжигаться на невозможности реализовать собственные идеи и замыслы?