В ряду этих сумасшедших женщин очень интересен образ Марьи Тимофеевны Лебядкиной, Хромоножки. Физическое убожество так же, как и сумасшествие и имморализм, являлось приметой юродства. Имморализм юродивого Достоевский, как и авторы древнерусских житий, оставляет в стороне. Но его Марья Тимофеевна безумна, и как юродивой ей дано в безумии прозреть истину. Правда, в рациональном мире речи этой «безудержной мечтательницы», сумасшедшей, кажутся загадками. Но поведение и слова настоящего юродивого и должны быть непонятны для житейского разума, ведь юродивый - существо иного мира См. об этом: Лихачев Д.С. Панченко А.М. Понырко Н.В. Смех Древней Руси. Л.: Наука, 1984. С. 95-99..
Как и остальные юродивые Достоевского, Марья Тимофеевна лишена дома, семьи. Она живет на открытом пространстве, «на пороге», как написал бы Бахтин, в этом и заключена суть юродства: всегда быть «в миру». Рассказчик так описывает жилье Хромоножки: «Все помещение их состояло из двух гаденьких небольших комнаток (...). Тут когда-то несколько лет содержалась харчевня (…). Видно было, что тут никто ничем не занимается; печи не топятся, кушанье не готовится; самовара даже у них не было, как потом рассказал Шатов. (…) Шатов говорил, что у них и дверь не запирается, а однажды так настежь в сени всю ночь и простояла» (X, 113-114). Находится этот дом на Богоявленской улице.
Брат избивает Лебядкину, как бьёт Лизавету Смердящую отец, как «заедает» жизнь своей сестры старуха-процентщица, как издевалась над Мари её мать. Но отсутствие родственной любви компенсирует любовь и забота посторонних людей. О такой важной составляющей юродства, как отречение от родственной любви и обращение к любви неисключительной, ко всему миру одинаково, пишет В.Е. Ветловская, анализируя житие и духовный стих об Алексее человеке Божьем в связи с образом Алеши Карамазова из романа "Братья Карамазовы" Ветловская В.Е. Литературные и фольклорные источники «Братьев Карамазовых»: (Житие Алексея человека Божия и духовный стих о нем) // Достоевский и русские мыслители: Традиции. Новаторство. Мастерство: Сб. статей. М.: Сов. писатель, 1971. С.325-355.. Правда, В.Е. Ветловская не упоминает, что Алексей человек Божий был юродивым, и подвиг его типично юродский.
В образе Хромоножки сильны фольклорные мотивы. «Князь», «Иван-царевич», «сокол» - это всё фольклорные обозначения жениха, так Хромоножка называет Ставрогина, вернее - его идеальный образ, каким она видит его в своих фантазиях. «Слепым филином» она называет реального Ставрогина.
Марья Тимофеевна напевает:
Мне не надобен нов-высок терем,
Я останусь в этой келейке,
Уж я стану жить-спасатися,
За тебя Богу молитися (X, 118).
В комментариях полного собрания сочинений Достоевского (XII, 357-358) указывается, что это «Песня царицы», которую народная молва приписывает Евдокии Лопухиной, первой жене Петра I, постриженной по его воле в монахини (Хромоножка тоже несколько лет провела в монастыре). Эта песня входила в издание «Песни, собранные П.В. Киреевским» (вып. 8, М., 1870. С. 111). Такой сборник был в библиотеке Достоевского Гроссман Л.П. Семинарий по Достоевскому: Материалы, библиография и комментарии. - М., 1922 . С. 35.. В тексте романа несколько раз упоминается «истрепанная книжка какого-то песенника», лежащая на столе Лебядкиной (X, 114, 214).
Эта песня привносит в образ безумной прорицательницы мотив самопожертвования О характерности самопожертвования для образа «высокого безумца» Достоевского писал Назиров Р.Г. См. с. 7-8 нашей работы., юродивая отказывается от земных благ, жертвует собой, чтобы молиться за своего «Князя», чтобы спасти его.
Фольклорные источники сказываются и в почитании Хромоножкой Богородицы как «матери сырой земли», которую необходимо в земной жизни пропитать на пол-аршина под собой слезами, тогда - «тотчас же о всем и возрадуешься» (X, 116). Здесь соединились два важных для поэтики Достоевского мотива: почитания земли «Целовать землю» перед признанием в убийстве просит Раскольникова Соня. «Целованием земли» знаменуется переворот в духовной жизни Алеши Карамазова. В.Е. Ветловская пишет об Алеше в эту минуту: «Горячая и исключительная любовь юного подвижника к духовному отцу своему уступила место (…) такой же горячей любви к миру и ко всем без исключения людям. Алеша (не умом, но чувством) находит выход из страдания в радостном приятии «мира Божьего» и единении со всем и всеми» (Ветловская В.Е. Литературные и фольклорные источники «Братьев Карамазовых»: (Житие Алексея человека Божия и духовный стих о нем) // Достоевский и русские мыслители: Традиции. Новаторство. Мастерство: Сб. статей. М.: Сов. писатель, 1971. С.343.) и необходимости страдания в жизни Достоевский писал в подготовительных материалах к «Преступлению и наказанию»: «Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты. (…) Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье, и всегда страданием» (VII, 154). В «Дневнике писателя» 1873 года: «Я думаю, что самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем» (XXI, 36)..
Лебядкина бредит об утопленном ею ребенке. Она не помнит, мальчика или девочку родила. Она не уверена и легко в этом соглашается с Шатовым, был ли вообще ребенок. Но для нее это и не важно. Она живет мечтами, а не событиями реального мира, и если она представила себе ребенка, то для нее он есть, и она не перестанет плакать по нем. Почему возникает этот образ убитого ребенка? Прежде всего этот мотив сближает Хромоножку с Гретхен из «Фауста» Гете, чем подчеркивается связь с бесовством главного героя - Ставрогина (XII, 230-231, -комментарии к полн. собр. соч.). Кроме того, нам кажется продуктивным обращение к исследованиям Игоря Волгина Волгин И. Родиться в России: Достоевский и современники: Жизнь в документах. - М.: Книга, 1991., который обнаруживает сходные черты между тайной организацией в «Бесах» и традициями хлыстовской и скопческой сект, как они были описаны П.И. Мельниковым (А. Печерским) в книге «Белые голуби» Мельников П.И. (А.Печерский) Собрание сочинений в 6-и т. - М., 1963. - Т. 6. (Впервые книга напечатана в 1867 году. О знакомстве Достоевского с ней см.: Волгин, с. 261.): Ставрогин, как и хлыстовский «христос», не занимается организационной рутиной, его задача - быть символом, как бы освящать собою секту, изредка «являясь» перед народом. Как и положено хлыстовскому «христу», он сожительствует с двумя «богородицами», Мариями (Лебядкиной и Шатовой), чьи дети (вымышленный и реальный) вскоре после рождения умирают, что может рассматриваться как хлыстовское жертвоприношение Мельников-Печерский пишет,что новорожденных «христосиков», т.е. детей богородиц, убивали и причащались их телу и крови (см.: Мельников П.И. (А.Печерский) Собрание сочинений в 6-и т. - М., 1963. - Т. 6. С. 314-318).. Как хлыстовские богородицы Марья Лебядкина и Marie Шатова вовлечены в бесовскую секту, за что расплачиваются жизнью и своих детей, и своей собственной. Возможно, Хромоножка сочиняет историю об убитом ею ребенке, бессознательно ощущая свою вину, как совершившей страшную ошибку, поддавшейся влиянию «слепого филина», мелкого беса. Может быть, и мотив самопожертвования вызывает в ней ощущение греховности «Князя». Марья Тимофеевна оказывается носительницей трех мотивов, важных как для традиции юродства, так и для творчества Достоевского: мотива прозрения в безумии, мотива ощущения своей вины и мотива самопожертвования.
Остановимся подробнее на мотиве вины. Скорее всего, он является одним из следствий идеи Достоевского о растворении личности в мире. Если весь мир грешен, то все виноваты перед каждым и за каждого, и каждый перед всеми и за всех. Вообще осознание своей правоты, даже если герой действительно прав с точки зрения любого обычного человека, даже если он «унижен и оскорблен», делает его «виноватым» в художественном мире Достоевского. Осознание своей правоты и вины окружающих разъединяет человека с миром, порождает гордость и презрение к миру. Таковы, например, Настасья Филипповна, Катерина Ивановна («Преступление и наказание» Мармеладова не смиряется и перед смертью, отказывается от священника: «Что? Священника?.. Не надо.. Где у вас лишний целковый?.. На мне нет грехов!.. Бог и без того должен простить… Сам знает, как я страдала!… А не простит, так и не надо!...» (VI, 333)), Marie Шатова до рождения ребенка. Совсем иначе относится к миру Соня Мармеладова: она никого не винит, она себя ощущает «великой грешницей» (VI, 246). Так и Хромоножка не чувствует себя обманутой или осмеянной Ставрогиным, а напротив, ощущает свою вину перед ним, готова на самопожертвование ради него. Она говорит: «Виновата я, должно быть, перед ним в чем-нибудь очень большом (…) вот не знаю только, в чем виновата…» (X, 217). Показное самоуничижение традиционного юродивого превращается в романах Достоевского в идею растворения личности в мире и осознание каждым человеком своей вины перед всеми. Идеальный юродивый должен был соблюдать равновесие между ощущением своего влияния на мир и в то же время чувством своей ничтожности и греховности в этом мире. У юродивого Достоевского не было в этом необходимости: он никогда не наделяется властью над людьми, если только это настоящий юродивый. Подробнее об этом мы будем говорить в следующих главах.
В романах Достоевского упоминаются еще две сумасшедшие героини: это невеста Раскольникова и Лидия Ахмакова, невеста Версилова. Как и юродивые «во Христе», эти девушки умирают. Представлены здесь и мотивы поругания и материнства. Лидия Ахмакова имела любовную связь с молодым князем Сокольским и родила от него ребенка. Никакой роли в сюжете эти героини не играют. Очевидно, их функция - дополнить что-то в характеристике главного героя. Раскольников и Версилов хранят их портреты и обращаются к ним в самые переломные моменты своей жизни: Раскольников - перед признанием в убийстве, Версилов - перед решением шантажировать или нет Ахмакову. В описании портрета невесты Раскольникова поражает сочетание «его невеста»» и «хотела идти в монастырь»: «Это был портрет хозяйской дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела идти в монастырь» (VI, 401). Раскольников с нею «много преговорил об этом, с нею одной» (VI, 401). Она была не согласна с ним.
Невеста Версилова описывается им как «бедная идиотка», «такая невеста - не женщина». На ее портрете Подросток видит «лицо девушки, худое и чахоточное и, при всём том, прекрасное; задумчивое и, в то же время, до странности лишенное мысли» (XIII, 371). Странность, красота и одновременно бездумность дают возможность отнести эту героиню к юродивым «во Христе». Возможно, хранение героями-рационалистами портретов этих «странных» девушек символизирует тоску обособленного человека по идеалу, по «непосредственному» существованию.
2. ШУТЫ
Т.н. шуты встречаются практически в каждом произведении Достоевского. Мы не ставим себе задачу дать целостную трактовку этого сложного типа, нас интересует связь шутовства с традициями юродства. В вводной части мы описали два взгляда на интересующую нас проблему. Мы придерживаемся точки зрения В.В. Иванова, разделившего юродивых и шутов, как имеющих право («высшую санкцию») на проповедь и не имеющих такового, но стремящихся занять место Проповедника. В то же время мы согласны и с Клейман: юродство и шутовство в исторической переспективе, внешне явления близкие. Но в исторической перспективе, а не в романах Достоевского. Юродивый Достоевского далек от театрализации. Он - «простой», равен сам себе, не стремится казаться каким-то иным, чем есть на самом деле.
Каких героев мы называем «шутами»? В достоевсковедении круг этих персонажей довольно четко определен (см., например, работу С.М. Нельса Нельс С.М. «Комический мученик»: (К вопросу о значении образа приживальщика и шута в творчестве Достоевского) // Русская литература, №2, 1972. С.125-133.), тем более что большинство из них постоянно называются «шутами» в самих текстах Достоевского как автором, так и героями (в т.ч. имеет место и самоименование). Это герои, для которых характерно кривляние, показное самоуничижение, бесстыдство, цинизм. Причем мы выбираем тех героев, которые действительно ставят себе шутовство задачей, а не просто смешны, неумышленно для себя (как, например, Мышкин в некоторых ситуациях и т.п.). Таким образом мы относим к шутам следующих персонажей: Мармеладова («Преступление и наказание»), Лебядкина и Липутина («Бесы»), Лебедева, генерала Иволгина, Келлера и Фердыщенко («Идиот»), Снегирева, Ф. Карамазова и Максимова («Братья Карамазовы»). С.М. Нельс относит также к шутам Верховенских - отца и сына. Первый - приживальщик Варвары Петровны, второй - «приживальщик идей» Ставрогина. В этих героях действительно есть отдельные черты шутовства, но только шутовством их образы не исчерпываются. Верховенский-младший находится за пределами добра и зла, это ложный Проповедник, как и шуты. Но он не стремится быть смешным, он убежден в собственной правоте, в его характере нет трусости и ощущения стыда, что приближает его к таким героям, как о.Ферапонт и Семен Яковлевич, о которых будет идти речь в следующей главе. Верховенский-отец тоже ложный Проповедник, но в его характере нет цинизма, бесстыдства, он не стремится быть смешным, а смешон лишь потому, что «идеалист». В нем много «детского», что и спасает его в конце концов. С.М. Нельс относит к шутам и черта Ивана Карамазова. Действительно, как мы писали в главе об употреблении слов семантического поля «юродство», шутовство связано бесовством.
Рассмотрим подробнее составляющие мотива шутовства. Возраст шутов примерно одинаков - им около 50-55 лет. В психологической характеристике шутов одновременно сочетаются болезненно разросшееся самолюбие и сознание своей ничтожности в обществе. Выражение лица у шутов обычно раздраженное, болезненное, беспокойное. На лице их одновременно могут выражаться трусость и наглость. Что неудивительно - ведь они одновременно переживают сознание собственного ничтожества и превосходства. Всё это связано с гипертрофированным самолюбием, а самолюбие, по Достоевскому, - болезненное состояние личности.
Герои-шуты находятся в униженном социальном положении, они, как правило, выкинуты за пределы социально-иерархической лестницы (что несомненно роднит их с традициями юродства). Это отставные чиновники и военные, всегда пьяницы. Обычно они бедны. Исключение составляют Ф.Карамазов и Лебедев, шуты достаточно обеспеченные, т.е. шутовство может быть обусловлено не только социальными причинами, но и индивидуальными особенностями личности. Интересно, что Лебядкин и Ф.Карамазов при всей своей обеспеченности любят "прибедняться", асоциальное положение становится одной из составляющих шутовства.
Все шуты неряшливы, их одежда изношена и как бы с чужого плеча, пуговиц вечно не хватает, сапоги дырявые, на носовых платках нет чистого места. Столь плачевный вид не всегда оправдан их материальным положением. Лебедев нарочно надевает старый и поношенный сюртук, имея новый. Одежда становится частью театрализованного представления самоуничижения и тоже напоминает традиции юродства.
Еще одна черта, характеризующая всех шутов, - их склонность к многословию, витийству, обильной и приукрашенной речи. Это часто «пустозвонство», не несущее никакой информации, кроме кривляния героя. Но иногда речи шутов имеют глубокий смысл, который, однако, не воспринимается слушателями (видимо в силу неавторитетности фигуры рассказчика).
С претензиями шутов на место юродивого связывает Р.Я. Клейман их стремление приписать себе физические порокиКлейман Р.Я. Сквозные мотивы творчества Достоевского в историко-культурной перспективе. Кишинев, «Штиинца», 1985. С. 65.. С этим же можно связать их склонность к поэзии, ведь речь юродивого должна отличаться от речи обычных людей, быть хотя бы в стихах. Шуты любят цитировать стихи. Один из них, Лебядкин, сам сочиняет.
Самозванство шутов-юродивых подчёркивается в тексте их стремлением назваться чужим именем. Например, Снегирёв, подчёркивая свою ничтожность, называет себя «штабс-капитан Словоерсов (…) Слово-ер-с приобретается в унижении» (XIV, 181-182). Лебедев, выставляя свою порочность и низость, называет себя «Талейраном» (VIII, 487). Лебядкин, считающий себя «благороднейшим человеком», «рыцарем чести», желает именоваться «Эрнестом» или «князем де Монбаром» (X, 141). Придуманное имя выступает маской в театрализованном представлении шута, гиперболизированно подчеркивающей ту суть героя, которую он хочет в данный момент продемонстрировать зрителям.