«Сердцевина», идея не может быть шутовством. В этом аспекте интересны некоторые слова героев романа «Бесы». Ставрогин говорит Верховенскому-младшему: «Если б вы не такой шут, я бы может и сказал теперь да… Если бы только хоть каплю умнее…» (X, 408). Верховенский: «Я то шут, но не хочу, чтоб вы, главная моя половина, были шутом» (X, 408). О самом Верховенском говорится: «Он энтузиаст, есть точка, где он перестает быть шутом и обращается в… полупомешенного» (X, 193).
Шутовство таким образом противопосталяется юродству по признаку обладания идеей. «Юродивые», «чудаки», «оригиналы» - люди, одержимые идеей. «Шуты» - «межеумки», «ряженые», они играют роль, могут говорить самые высокие речи, но на самом деле идеей не обладают.
«Идея» не обязательно должна быть христианской. Но идея должна быть у человека. Ахиерей Тихон цитирует Ставрогину Новый Завет: «И ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ни холоден, ни горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст моих» (XI, 11).
Итак, мы определили, что слово «юродивый» обозначает для Достоевского носителя христианской идеи, человека «простого» и необыкновенного доброго. Юродивый Достоевского обычно окружен детьми. Писатель не говорит о театральности поведения своего юродивого, о его сумасшествии или имморализме. В то же время в речи героев юродивый равен дураку, идиоту, сумасшедшему, шуту, т.е. человеку психически ненормальному. В речи автора синонимом «юродивого» становятся «чудак, странный человек», что подчеркивает исключительнось такой личности в мире и её восприятие как «ненормальной» с точки зрения обычных людей. Контекст употребления слова «шут» указывает, что это явление, исторически связанное с бесовством, в поэтике Достоевского получает дополнительный семантический признак: отсутствие идеи, чем «шут» противопоставляется «юродивому» и другим героям, имеющим свою идею.
III. ЮРОДИВЫЕ ГЕРОИ ДОСТОЕВСКОГО
Несмотря на то, что сам Достоевский в авторской характеристике своих персонажей не использовал слово «юродивый», мы видим связь некоторых героев его романов с традициями древнерусского юродства.
Это, во-первых, такие «классические» юродивые, как, например, Лизавета Смердящая из «Братьев Карамазовых».
Во-вторых, нам кажется, близки этому явлению «шуты» Достоевского: своим показным самоуничижением, возможностью говорить в обществе всё, что ни пожелают. В-третьих, это, назовём их так, герои-мудрецы, хранители христианской истины, такие как, например, старец Зосима из романа «Братья Карамазовы». Здесь нет внешней схожести с традицией юродства, герои «благообразны», интеллигентны, но круг их идей близок к идеологии юродства (старец Зосима прямо говорит о необходимости отказа от разума, чтобы «тайну Божию свидетельствовать» (XIV, 267-268). В-четвёртых, нам хотелось бы выделить в отдельную группу «положительно прекрасного человека» кн. Мышкина и близких ему по замыслу Соню Мармеладову и Алёшу Карамазова.
Эти герои воспринимаются со стороны как «чудаки» и даже «сумасшедшие», «юродивые». Они живут в мире иных ценностей, не связаны законами погибающего мира, что отсылает эти образы к традициям юродства.
Далее мы рассмотрим отдельно персонажей этих четырёх групп, выделим подробнее их связь с традициями юродства и с юродством в представлении Достоевского (пользуясь результатами исследования в предыдущей главе). Рассмотрим, какие признаки объединяют этих персонажей в каждой отдельной группе, какова их роль в художественном мире Достоевского.
1. ЮРОДИВЫЕ «ВО ХРИСТЕ»
В эту группу мы отнесем персонажей, которые представлены в текстах романов Достоевского как явно сумасшедшие, умственно неполноценные люди. Это Лизавета Ивановна («Преступление и наказание»), Мари (из рассказа Мышкина в «Идиоте»), Марья Тимофеевна и Лизавета блаженная («Бесы»), Лизавета Смердящая («Братья Карамазовы»). Как сумасшедшие заявлены (но не выведены на страницы романов), невесты Раскольникова и Версилова (падчерица Ахмаковой). Сюда же можно отнести князя Мышкина. Это, кажется, единственный герой Достоевского, совершивший переход от безумия к «норме» и обратно.
В романах Достоевского представлены два классических случая юродства: бродящая по городу Лизавета Смердящая и живущая в стене монастыря Лизавета блаженная (из рассказа Хромоножки). Они окружены как традиционным почитанием и любовью, так и традиционным непонимание несведущих людей, считающих их поведение следствием «гордости», «злобы» и т.п. Они не говорят, не реагируют на чужие слова, нечистоплотны. Их внешность описана как «неприятная». О Лизавете Смердящей повествователь говорит: « Двадцатилетнее лицо её, здоровое, широкое и румяное, было вполне идиотское; взгляд же глаз неподвижный и неприятный, хотя и смирный» (XIV, 90).
Поведение Лизаветы Ивановны и Марьи Тимофеевны более осознанно, хотя все же далеко от нормального. Они чистоплотны, способны говорить и реагировать на чужую речь, хотя и не вполне адекватно с точки зрения «нормальных» людей. В отличие от предыдущих Лизавет, чья внешность описана как неприятная, эти героини симпатичны окружающим их людям. Повествователь пишет о Марье Тимофеевне, «этом странном, необыкновенном существе»: «Она посмотрела на нас довольно весело (…) тихие ласковые серые глаза ее были и теперь еще замечательны; что-то мечтательное и искреннее светилось в ее тихом, почти радостном взгляде (…) Странно, что вместо тяжелого и даже боязливого отвращения, ощущаемого обыкновенно в присутствии всех подобных, наказанных Богом существ, мне стало почти противно смотреть на нее с первой же минуты, и только разве жалость, но не отвращение овладела мною потом» (X, 114). Студент говорит о Лизавете Ивановне: «Да, смуглая такая, точно солдат переряженый, но знаешь, совсем не урод. У нее такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство - многим нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на всё согласная. А улыбка у ней даже очень хороша. - Да ведь она и тебе нравится? - засмеялся офицер. - Из странности» (VI, 54). Видимо, они «приятны», потому что более понятны обычным людям, имеют некоторые зачатки самосознания. Вряд ли может быть приятным совершенно непонятное существо. А кроме того, очень важно, что эти две героини чистоплотны и наводят чистоту в мире (Марья Тимофеевна до замужества и Лизавета Ивановна ходили по людям, стирали и убирали).
В вводной части мы писали о статье Касаткиной «Святая Лизавета», где говорилось об особой святости Лизаветы Ивановны: «растворении» своей личности в мире См. с. 13-14 нашей работы.. Лизавета лишена разума, и как следствие этого - не осознает своей личности, всю себя отдает людям. Для понимания значения этих сумасшедших женщин в романах Достоевского нам кажутся важными следующие слова писателя из «Записной тетради 1864-65 гг.»:
« Бог есть идея человечества собирательного, массы, всех. Когда человек живет массами (в первобытных патриархальн(ых) общинах, о которых остались предания) - то человек живет непосредственно.
Затем наступает время переходное, т.е. дальнейшее развитие, т.е. цивилизация. (Цивилизация есть время переходное.) В этом дальнейшем развитии наступает феномен, новый факт, которого никому не миновать, это развитие личного сознания и отрицание непосредственных идей и законов. (…) Это состояние, т.е. распадение масс на личности, иначе цивилизация, есть состояние болезненное. Потеря живой идеи о Боге тому свидетельствует. Второе свидетельство, что это есть болезнь, есть то, что человек в этом состоянии чувствует себя плохо, теряет источник живой жизни, не знает непосредственных ощущений и всё сознаёт» (XX, 192, - курсив Достоевского).
Выход из этого состояния человечеству показал Христос: «Возвращение в непосредственность, в массу, но свободное и даже не по воле, не по разуму, не по сознанию, а по непосредственному, ужасно сильному, непобедимому ощущению, что это ужасно хорошо. (…)
В чём идеал?
Достигнуть полного могущества сознания и развития, вполне сознать своё Я - и отдать это всё самовольно для всех» (XX, 192, курсив Достоевского).
Таким образом, безумные героини Достоевского - люди до грехопадения, до осознания своей личности, существа совершенно иного порядка. Но юродивые «во Христе», т.е. действительно сумасшедшие, не канонизировались церковью. В их образе жизни нет подвига, существование по законам высшей правды даётся им без труда, неосознанно ими самими. Настоящий подвиг - в сознательном отказе от разума, от личности. Это возвращение в состояние до грехопадения, но уже на новом, более высоком уровне. Поэтому героинь данной группы нельзя назвать «юродивыми» в художественном мире Достоевского, для которого юродство - следование идеалу Христа, сознательное действие.
Среди сумасшедших женщин, возможно, одна - юродивая «Христа ради», т.е. притворяется сумасшедшей. Это Лизавета блаженная из «Бесов», которая вот уже 17 лет сидит в клетке в стене монастыря, о чем нам рассказывает Хромоножка. И хотя Марья Тимофеевна говорит, что, на её взгляд, «Бог и природа всё одно» (X, 116), т.е. не важно - природное или напускное это юродство, нам кажется, что поведение Лизаветы блаженной не является «юродским» в художественной системе Достоевского, даже если она сознательно отказаласть от «цивилизации». Ведь для Достоевского юродство в доброте и любви, одно самоуничижение ещё не залог святости. Юродивый Достоевского открыт для всего мира, существует в абсолютном единстве с ним. Лизавета блаженная, напротив, находится в замкнутом пространстве, не общается с людьми. Она спасает лишь себя, не думая о мире. Тогда как даже в поведении Лизаветы Смердящей есть проявления добра и любви: «Дадут ей грошик, она возьмет и тотчас снесет и отпустит в которую-нибудь кружку, церковную аль острожную. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и первому встречному ребеночку отдаст, а то как остановит какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали даже с радостию» (XIV, 90).
Рассмотрим, что ещё объединяет героинь этой группы, кроме безумия. Во-первых, они все женщины, за исключением Мышкина. Но и Мышкина, и этих женщин уместнее назвать бесполыми существами. Версилов говорит о Лидии Ахмаковой: «такая невеста - не женщина» (XIII, 371). Большинство из них претерпели насилие и испытали материнство. Лизавета Ивановна «поминутно» беременна, т.к. не в силах никому отказать. Мари в Швейцарии соблазняет проезжий «комми». Марья Тимофеевна бредит об утопленном ею ребенке. Лизавета Смердящая неизвестно от кого забеременела и родила Смердякова. Нетронутой в ряду этих женщин осталась лишь сидящая в клетке Лизавета.
Материнство и юродство, считает Р.Я. Клейман, объединяются у Достоевского в образе Богоматери. Исследовательница приводит следующие слова Свидригайлова: «Ведь у Сикстинской мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой» (VI, 369). Надо сказать, что в творчестве Достоевского поругание и/или материнство испытывают практически все женщины (вспомним Соню, которой пришлость пойти в проститутки, Настасью Филипповну, сестру и даже мать Подростка и др.). Женщина на земле оказывается поруганной, но ей дано материнство, единственное утешение в падшем мире. Материнство преображает женщину, подымает от этого мира, делает ее юродивой - заставляет отказаться от разума, забыть о себе и жить чувствами. Гордой, со сверкающими глазами (а это признак всех «гордых», с уязвленным самолюбием женщин Достоевского) приезжает к Шатову его жена. Она отказывается от любой его помощи. Но всё меняется после рождения ребёнка: «Говорить она могла мало, но всё смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилась в какую-то дурочку. Всё как будто переродилось» (X, 453).
Для перерождения и необязательно становится матерью. Общение с детьми, завоевание их любви и признания вообще очень значимо в поэтике Достоевского. Мышкин говорит о Мари, которую в последние дни ее жизни полюбили дети: «Через них, уверяю вас, она умерла почти счастливая. Через них она забыла свою чёрную беду, как бы прощение от них приняла, потому что до самого конца считала себя великою грешницею» (VIII, 62-63). «Через детей» изменилось не только отношение Мари к самой себе, но и отношение жителей деревни, взрослых людей, к ней: «В деревне, кажется, стали жалеть Мари, по крайней мере детей уже не останавливали и не бранили, как прежде» (VIII, 62). «Через детей душа лечится», - замечает Мышкин (VIII, 61).
Тему детства в творчестве Достоевского рассматривают многие исследователи. Г.М. Фридлендер в книге «Реализм Достоевского» пишет о развитии этой темы в творчестве Достоевского: «В своих первых больших романах, «Униженных и оскорбленных» и «Преступлении и наказании», Достоевский, изображая детей, выросших в нищете или в условиях «случайного семейства», в городской разночинно-мещанской среде, не отделяет принципиально судьбу и переживания детей от судьбы и переживаний остальных, «взрослых» персонажей». Окружающие условия «рано раскрывают перед ребенком изнанку жизни, приучают его задумываться, углубляться в себя, делают внутренний мир ребенка не по-детски сложным и противоречивым, порождая у детей борьбу добрых и злых наклонностей, самоотвержения и мстительного эгоизма» Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского. М.: Наука, 1964. С. 338-339.. В последующих романах «образы детей получают и другую, дополнительную сюжетную функцию и идейную нагрузку. В эпизоде с Мари дети полуинстинктивно своим примером как бы учат «взрослых» персонажей тем идеальным, гуманным нравственным нормам, которые писатель утверждает в романе (…) Образ Коли Иволгина, который, являясь свидетелем трагических событий романа, не сгибается под их тяжестью, а взрослеет и вырастает под влиянием этих событий, отражает рождающуюся у Достоевского хотя еще достаточно туманную веру в русскую молодёжь, которой суждено (…) найти путь к преодолению трагических противоречий жизни старшего поколения. Это новое освещение темы детства укрепляется и получает дальнейшее развитие в «Подростке».
В эпизодах об Илюшечке и других «мальчиках» наиболее полно сливаются оба отмеченных аспекта темы детства» Там же. С. 339..
Дети максимально приближены к идеалу, к которому должен стремиться человек на земле, это существа, еще не познавшие границ своего Я, а потому они сродни сумасшедшим героиням Достоевского, юродивым «во Христе». Потому, как и юродивые, они «учат» жизни взрослых. Но дети растут и меняются, и от того, какими они станут, что они выберут: «эгоизм» или «самоотвержение», зависит будущее мира. В этом отличие детей и «во Христе» юродивых. Последние - лишь единичные примеры, развития их образы лишены.
Говоря о теме детства, отметим также наличие «детского» в характерах некоторых героев. Например, с ребёнком сравниваются в романах Достоевского Лизавета Ивановна и Лизавета Пркофьевна, первая из которых считается «почти идиоткой», а вторая - «чудачкой», т.е. обе - женщины эксцентрического поведения, не соответствующего общепринятым нормам. Наличие или отсутствие «детского» в характеристике героя позволяет даже построить целую нравственную иерархию персонажей Достоевского. Так Н.М. Чирков пишет: «Персонажи «Бесов» могут быть сгруппированы по степени близости их к детской сущности. В наибольшей степени этот образ присутствует в Хромоножке. Вот почему она бывает в иные минуты совершенно счастлива и способна переживать состояние полного блаженства. (…) После Хромоножки в наибольшей степени близок к ребенку Степан Трофимович Верховенский. (…) Степан Трофимович в свои предсмертные минуты проходит через стадию суда над самим собой, через самоосуждение» Чирков Н.М. О стиле Достоевского: Проблематика. Идеи. Образы. М.: Наука, 1967. С. 186-187..
Тема детства связана таким образом с темой юродства, обе подразумевают необходимость сохранения в человеке простодушного, неэгоистичного начал.
Вернемся к юродивым «во Христе». Кроме перенесенного поругания (как правило, со стороны героя с выраженным бесовским началом: например, от Ставрогина или Ф. Карамазова) и испытанного материнства, героинь этой группы объединяет смерть. Все они умирают, кроме Лизаветы блаженной, ложной юродивой, исключившей себя из мира людей. Как Лизавета Ивановна, героини этой группы все отдают людям, в том числе и свою жизнь См. с. 13-14 нашей работы. . Смерть их обычно насильственна, часто является следствием поругания. Хромоножку убивают за то, что на ней женился Ставрогин. Лизавета Смердящая умирает, родив ребенка, по всей видимости от Ф.П. Карамазова. Умерла и кликуша-жена Федора Павловича. Исход личного сюжета каждой героини этой группы показывает нежизнеспособность в падшем мире людей, не знающих эгоизма.