Всё поведение шутов театрализованно. Неслучайно они часто приживальщики: шутам нужен зритель, необходимо перед кем-нибудь унижаться. Унижение позволяет шуту почувствовать себя лучше, выше, благороднее окружающих, утвердиться в собственных глазах. Самоуничижение как бы становится щитом героя от стыда перед своей низостью, становится единственным способом самоактуализации. «Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли?» - замечает Ф.П. Карамазову старец Зосима (XIV, 41).
Наиболее яркие представления шутов - это сцены попрания денег. Здесь шут может в полной мере объявить своё презрение унижающему его миру и противопоставить этому миру свое «благородное» Я. Топчут деньги Опискин («Село Степанчиково и его обитатели») и Снегирев, хотя впоследствии оказывается, что ни одной бумажки по-настоящему не испорчено. Отказывается от денег Ежевикин («Село Степанчиково и его обитатели»). Сжигает деньги Настасья Филипповна, тоже изломанная и очень самолюбивая натура. Лебядкин дает 20 рублей Варваре Петровне, подарившей 10 рублей его сестре. «Я рыцарь чести» (X, 96), - заявляет он (те же слова повторяют Ф.Карамазов и Келлер). При этом деньги шутам нужны: они обычно находятся в бедственном материальном положении, имеют большие семьи (ещё больше преувеличенные в их рассказах). Однако потребность «покривляться», удовлетворить свое задетое самолюбие оказывается сильнее. Простые человеческие отношения невозможны для шутов. Шуты не могут быть простодушны - самолюбие мнительно. Совсем иначе относится к деньгам кн. Мышкин. Он с удовольствием готов принять подарок Рогожина, не ожидая при этом никакого удара для своего Я: «Благодарю вас тоже за обещанные мне платья и за шубу, потому мне действительно платья и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую минуту почти ни копейки нет» (VIII, 13). В отличие от шутов, князь способен на гармоничные, простые отношения с окружающим миром.
В то же время при всем их самолюбии у шутов не остаётся ничего личного. Они заявляют на весь свет о самом интимном или постыдном с точки зрения обычного человека (вспомним исповедь Мармеладова в кабаке или как Ф.Карамазов всем рассказывал о бегстве своей первой жены из дома). Бесстыдство и цинизм, с которыми они исповедуются в самых постыдных вещах, становятся маской, которая должна защитить их от стыда, компенсировать уязвленное самолюбие. Рассказчик «Преступления и наказания» говорит в связи с исповедью Мармеладова: «Наклонность к витиеватой речи (…) обращается у иных пьющих в потребность, и преимущественно у тех из них, с которыми дома обходятся строго и которыми помыкают. Оттого-то в пьющей компании они и стараются всегда как будто выхлопотать себе оправдание, а если можно, то даже и уважение» (VI, 13-14).
Кроме покаяния исповедь шутов всегда содержит дополнительную «адскую мысль» (слова Келлера и Лебедева), стремление нечто выгадать для себя. Лебедев объясняет этот феномен князю: «И слова, и дело, и ложь, и правда - всё у меня вместе совершенно искренне. Правда и дело состоят у меня в истинном раскаянии, верьте, не верьте, вот поклянусь, а слова и ложь состоят в адской (и всегда присущей) мысли, как бы и тут уловить человека, как бы и чрез слезы раскаяния выиграть!» (VI, 259). Шуты Достоевского могут говорить правду о себе и о мире, предвещать конец света - в их словах много правды, но они не воспринимаются всерьез, потому что цель этих слов - удовлетворение собственного самолюбия, эгоистичных интересов, здесь нет христианского подтекста. Правда, исходящая от шутов, превращается в обман. В.Я. Кирпотин, говоря о шутовстве Лебедева, употребляет термин Гегеля «разорванное сознание» Кирпотин В.Я. . Лебедев и племянник Рамо // Кирпотин В.Я . Мир Достоевского: Статьи. Исследования. М.: Сов. писатель, 1983. - С. 71.. Нам кажется, что это явление характерно для всех шутов Достоевского. Оно заключается в ощущении неправильности окружающего мироустройства и одновременно в участии в этом «беспорядке». Достоевский постоянно упоминает в психологических характеристиках шутов «хаос», «безобразие», «беспорядок». «Липутин - это хаос,» - утверждает рассказчик «Бесов» (X, 92). «Эх, Лебедев! Можно ли, можно ли доходить до такого низкого беспорядка, до которого вы дошли?» - говорит Лебедеву князь Мышкин (VIII, 440). В главе «Употребление слов семантического поля «юродство» мы писали, что понятие «шутовство» употребляется Достоевским в значении «безыдейное явление». Шуты оказываются олицетворением хаоса в современном мире, потери людьми нравственного ядра, той «сердцевины», которую носят в себе «чудаки».
Ю.М. Лотман противопоставил «дурака» и «сумасшедшего» по принципу предсказуемости или непредсказуемости их поведения с позиций «нормального» человека, следующего общепринятым нормам. Как и «дурак», шут не нарушает эти нормы. Шут высмеивает законы этого мира, понимает их несостоятельность, но не нарушает. Нарушает нормы «сумасшедший», который следует законам иного, высшего мира. Шут издевается над земными правилами, но не в состоянии последовать законам высшего мира. Шуты утратили нравственное ядро личности, которое есть у юродивых. Но знание о неправедности земных законов у них есть, а потому возникает чувство стыда, прикрываемое шутовством, цинизмом и бесстыдством. Шуты сознают свою греховность, но не в силах изменить свою жизнь: «Закон личности на земле связывает. Я препятствует» (XX, 172). Самолюбие болезненно разрослось, шуты уже не в силах от него отказаться.
Возможно, именно из-за поисков оправдания шуты так часто трактуют Святое Писание. Их побуждает осознание сознание своей вины и чувство страха перед вечными законами, которым они не могут следовать.
Л.М. Лотман связывает образ шута Мармеладова с народной легендой о бражнике, вошедшем в рай Лотман Л.М. Романы Достоевского и русская легенда // Рус. литература. №2. 1972. С. 129-141.. Бражник в легенде упрекает святых в приверженности земному и главной своей заслугой , ставящей его выше всех, считает свой уход в «бескорыстное» бражничество. Он отверг все земные блага: честь, деньги, любовь. У Достоевского в речах Мармеладова этот мотив трансформируется: «падших спасет не их правота, а сознание своей греховности»Там же. С. 130.. Мармеладов предполагает следующие слова в день Страшного Суда: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего» (V, 27). В этой речи Мармеладова заметны аллюзии из I Послания апостола Павла Корифянам, обосновывающего подвиг юродства См. с. 4 нашей работы.. Самоуничижение Мармеладова связывается таким образом им самим с традициями юродства. Но осознание своей вины шут ставит себе в заслугу, хочет стать «правым» в своих глазах и глазах окружающих и тем самым снижает высокую идею о вине каждого в этом мире. Сознание своей правоты вообще неприемлемо в человеке для Достоевского.
Занимается толкованием Апокалипсиса и Лебедев. «Между закусок» он предвещает конец света, говорит о «помутнении источников жизни» в современных людях (т.е. об утрате ими нравственной «сердцевины»). Достоевский отдает этому герою много собственных идей. Но знание близкого Апокалипсиса не мешает Лебедеву заниматься множеством низких, тёмных дел. В отличие от средневекового людоеда, описанного им самим, Лебедев не способен переменить свою жизнь. Он сам становится олицетворением «помутнения источников жизни». Из-за разлада между словом и делом его речь становится лишь «пустозвонством».
Боится Апокалипсиса и ада и Федор Павлович Карамазов. Он сознаёт свою греховность и для спокойствия пытается себя уверить, что ада нет: «Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них какая там есть? А коли нет крючьев, стало быть и всё побоку, значит опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что же тогда будет, где же правда на свете?..» (XIV, 23-24).
Ёрничающим тоном шуты профанируют, снижают высокую идею, ставят её на службу своим эгоистичным интересам. Фёдор Карамазов из страха перед загробным миром доходит до орицания высшей правды. Шутов можно разделить на группы по степени сохранности у них стыда: 1). Мармеладов, Снегирёв и генерал Иволгин. Стыд прикрывается шутовством, враньём, бесстыдством, но всё же в некоторой степени сохраняется. Поэтому для героев необходима хоть какая-то видимость благородства в их униженном положении (и это униженное социальное положение в данном случае является реальным). Генерал Иволгин умирает от стыда. 2).Лебедев, Лебядкин, Фердыщенко, Келлер. «Сальный шут» - так обычно называются они в тексте. Чувство стыда совсем заглушено бесстыдством. Герои похваляются своей низостью. 3). Фёдор Карамазов - страх перед Богом приводит его к крайнему цинизму, отрицанию Бога. Показательно его надругательство над юродивой «во Христе», Лизаветой Смердящей. Карамазов делает прямой вызов Богу, поднимается на Отца. И наказанием ему становится сын-отцеубийца Смердяков О переплетении мотивов преступления перед Богом и перед отцом в «Братьях Карамазовых» см.: Ветловская В.Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л.: Наука, 1977. С. 153..
Поведение шута внешне сходно с поведением юродивого. Оба издеваются над законами этого мира. Оба самоуничижаются. Но подтекст действий у них разный. В лице юродивого говорят попранные в падшем мире законы высшей правды. Шут ищет личной выгоды, им руководит чувство личной обиды, боли, стыда. Самоуничижаясь, шут чувствует себя выше окружающих. Он ощущает себя вправе претендовать на роль юродивого, Пророка. Но в этой роли его интересует лишь удовлетворение собственного самолюбия, а не спасение мира. Шут олицетворяет ту темную сторону юродства, о которой писал Федотов: возрастание тщеславия из сознания своей униженности См. с. 5 нашей работы..
В статье О.Фрейденберг Фрейденберг О.М. Терсит // Яфетический сборник. VI. Л., 1930. С.231-253. шут выступает как «персонифицированная смерть», «метафора смерти». Инвектива шута выполняет регенерирующую функцию, его критика действительности необходима для жизни: «Терситы своей инвективой перерождают царей, избавляя их и всё племя от смерти» Там же. С. 243.. «Это персонифицированная смерть, изгоняемая за черту города для спасения от неё всей общественной группы» Там же. С. 245.. Сходно говорит о своей роли в мире черт Ивана Карамазова, явившийся ему в «пошлом» виде старого шута и приживала: «Каким-то довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренно добр и к отрицанию не способен. Нет, ступай отрицать, без отрицания-де не будет критики, а какой же журнал, если не «отделения критики»? Без критики будет одна «осанна». Но для жизни мало одной «осанны», надо чтоб «осанна»-то эта проходила через горнило сомнений, ну и так далее в этом роде» (XV, 132). Вспомним уже цитированные наброски Достоевского к статье «Социализм и христианство». Шутовство совпадает с периодом цивилизации в исторической концепции Достоевского - это «отрицание непосредственных идей и законов (авторитетных, патриархальных законов масс)», «развитие личного сознания», «потеря веры в Бога». Это «состояние болезненное», но необходимое в истории человечества для осознания необходимости возвращения к Богу, «в массу». В этом, кажется, и заключена регенерирующая функция шута Достоевского. Шут демонстрирует болезненное состояние обособленного мира. Он не указывает еще пути спасения, но показывает, что «так жить нельзя».
Осознание своей греховности шут ставит себе в заслугу. За раскаяние он добивается награды в этом мире, и потому его действия снижают высокую идею. Это ложный юродивый, с традициями юродства его связывает только внешняя сторона, для Достоевского мало важная (тех показных черт, которые заимствует у юродивого шут, настоящий юродивый в романах Достоевского лишён, о чем будет речь в следующих главах).
3. ХРАНИТЕЛИ «ВЫСШЕЙ ИСТИНЫ»
В этой главе мы рассмотрим следующих героев романов Достоевского: архиерея Тихона («Бесы»), странника Макара Долгорукого («Подросток») и старца Зосиму («Братья Карамазовы»). Эти герои, как правило, высказывают идеи самого автора о сущности христианской веры, о положении человека в мире. Комплекс этих мыслей частично близок идеологии юродства (идея вины каждого человека, необходимости попрания своего Я и др.), но назвать этих героев «юродивыми нельзя: ведь юродство - это жизнь по христианским законам в миру, среди обычных людей. Данные же герои исключены из обычной жизни. Они не затворяются от людей, но и не живут их жизнью. Они вдали от соблазнов этого мира, а потому их подвиг не является юродством. Тихон и Зосима живут в монастыре. Макар странничает, и хотя он постоянно среди людей, он не связан с ними, не участвует непосредственно в их жизни. Эти герои совершают подвиг христианской жизни на земле, но подвиг их - индивидуальный, обособленный (они сами много говорят об этой беде современного мира - обособленности). Юродивый проповедует действиями, своим поведением, всем своим образом жизни. Тихон, Макар и Зосима проповедуют словом. Их функцию в мире скорее можно назвать «сохранением святости», чем её использованием в реальных условиях жизни, как это делали юродивые. Но подвиг их не менее важен, чем юродство. Рассказчик "Братьев Карамазовых" пишет о необходимости русскому человеку знать, что где-то сохраняется истина: «Если у нас грех, неправда и искушение, то все равно есть на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот знает правду; значит, не умирает она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по все земле, как обещано» (XIV, 29). Так же думает о старце Зосиме и Алеша: «Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит перед ним единицей: «Все равно он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит, наконец, правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее царство Христово» (XIV, 29).