Еще одним объектом критики в «Почте духов» становится проблема государя (реального, царствующего, т.е. Екатерины II, и идеального). В 1789 г., когда Екатерина II процарствовала уже более 25 лет и давно уже отказалась от нужных ей на первых порах для упрочения своей власти либеральных тенденций, когда ее нескрываемое пристрастие к быстро сменяющимся фаворитам и безудержное расхищение последними государственного достояния вызывали резкое недовольство даже в тех социальных слоях, которые были издавна связаны с монархическим строем, - в это время вопрос о реальном и идеальном государе приобретал большое, хотя и не практическое значение. Уже на первых страницах «Почты духов» мы видим достаточно прозрачную характеристику «порабощенной страстями» Екатерины II. В первом по счету письме сильфа Дальновида корреспондент утверждает, что в глазах настоящего философа «все люди, в каком бы состоянии ни были, суть равно несчастны». Свое «исследование» Дальновид начинает с государя. По словам Дальновида, государь, «который для удовольствования непомерного своего честолюбия разоряет свое государство» не оправдывает своего названия и сам должен понимать, что его поступки противопоставлены гуманизму, чести и целомудрию, о чем и должна напоминать ему совесть, скрытая где-то в глубине души. Веря в сохранение порочным государем способности беспристрастно оценить свои поступки, Дальновид, очевидно, выражая мнения самого И. А. Крылова, пишет далее о том, что совесть всепроникающая и должна воздействовать на человека до тех пор, пока он не лишится жизни, в этом есть суть существования человеческого.
Критике Екатерины II как государыни посвящено в «Почте духов» немало страниц. Осуждается ее финансовая политика и раздаривание государственных земель разным фаворитам, отрицательно отзывается И. А. Крылов и о завоевательных стремлениях Екатерины II, признавая в то же время справедливые войны «для защиты своих областей и для поддержания прав и преимуществ своего народа»; иронизирует «Почта духов» над заявлениями императрицы об искоренении взяточничества, об уничтожении воровства и т.д. Также на протяжении переписки духов прослеживается резко враждебное отношение И. А. Крылова к фаворитизму и фаворитам, в частности - к графу Г. А. Потемкину.
Критикуется политика Екатерины II и в «похвальных речах», напечатанных позднее в «Зрителе» и «Санкт-Петербургском Меркурии». Однако, следует отметить, что в этом ряду наиболее острым был журнал «Почта духов», последующие были все менее радикальными, соответственно и политической сатиры в них было значительно меньше и проявлялась она скорее не как критика царствующего правителя, а опосредованно, через критику дворянства в целом, которому, как известно, Екатерина II всегда благоволила. «Похвальная речь моему дедушке» высмеивает дворянство, осуждая его за жадность: «Часто бывало, когда приедем мы к нему в деревню обедать, то, видя всех крестьян его бледных, умирающих с голоду, страшимся сами умереть за его столом голодною смертью. Но какое приятное удивление! Садясь за стол, находили мы богатство, которого тени не было в его владениях; искуснейшие из нас не постигали, что еще мог он содрать с своих крестьян»; глупость: «Ни одна книга не имела до него доступа. Я не включаю тут рассуждения Ж.-Ж. Руссо о вредности наук; вот одно творение, которое снискало его благосклонность, по своей привлекательной надписи. Правда, он и его не читал, но никогда не спускал с своего камина»; предрассудки: «Иметь предка разумного, добродетельного и принесшего пользу отечеству - вот что делает дворянина, вот что отличает его от черни и от простого народа, которого предки не были ни разумны, ни добродетельны и не приносили пользы отечеству». «Похвальная речь Ермалафиду» через высмеивание лжеписателя в лице героя речи сатирически показывает отрицательное отношение дворянства к науке: «Когда я буду читать, то, когда ж писать останется мне время? Нет, я намерен учить, а не учиться».
Изображая безрадостные картины современного общества, И. А. Крылов приходит к горьким, пессимистическим выводам и относительно положения науки в этом обществе. Он очень высоко ставит в принципе науку и просвещение, говоря о том, что «науки суть светила, просвещающие души», а человек невежественный намного опаснее самых опасных преступников. Но в испорченном обществе своего времени, корыстном, тщеславном, бессердечном, И. А. Крылов видит также и падение науки. Его отталкивают люди, которые занимаются наукой исключительно, чтобы прославиться. Ученые в таком развращенном обществе, по мнению И. А. Крылова, в своей деятельности «подстрекаемы тщеславием». Они, эти ученые, изучают такие вопросы и занимаются исследованием таких фактов, которые не приносят непосредственной пользы другим людям. «Если бы философы и ученые, - пишет сильф Дальновид, - трудящиеся с толикою прилежностию о сообщении людям приобретенных ими познаний» имели своей целью только стремление к мудрости, а не тщеславие или другие суетные соображения, они пришли бы к выводу, что намного полезнее для людей было бы жить спокойно, чем стремиться к таким знаниям, которые не несут пользы человечеству, да еще требуют непомерных усилий для их добывания. Возражая против подобной бесплодной науки, И. А. Крылов вовсе не намерен занимать позицию Ж.-Ж. Руссо с его отрицанием положительной роли науки, он лишь призывает отказаться от стремления к научным открытиям, подвигаемого честолюбием, тягой к прославлению. Но сама наука, ради открытий очень даже полезна, по мнению Дальновида. Та же мысль появляется в «Мыслях философа по моде», герои которой, разворачивая свою мысль сами доводят ее до абсурда, не заставляя автора опровергать их нелепости и еще раз доказывая, что люди, оперирующие понятиями «польза просвещения» и «польза науки», подразумевают совсем не то, что настоящие последователи просвещения. Это же отмечалось уже выше и в «похвальных речах», из всех наук наиболее «превозносящих» науку «убивать время». Следует отметить, что темы сатирической прозы, появившиеся в «Почте духов», в дальнейшем будут более подробно раскрыты И. А. Крыловым в его сатирических журналах и, позднее, - в баснях. Отрицательные качества дворянства и всего общественно-политического строя того времени конкретизированные в «Почте духов», проявляются в целом в «похвальных речах».
Из всего заключающегося в «Почте духов» материала можно заключить, что И. А. Крылов признает сатиру важным национально-воспитательным средством и соответственно этому оценивает роль писателя-сатирика. Поэтому понятно, что в старом споре по вопросу о «личности» сатиры, т.е. о ее конкретной направленности, адресованности, И. А. Крылов занимал позицию передовой русской литературы, примыкая к традиции А. Д. Кантемира, Н. И. Новикова, Д. И. Фонвизина, считавших, что, отправляясь от отдельной личности, писатель осмеивает и бичует «общий порок». Именно эта точка зрения заставляла старых сатириков протестовать против обвинения в «личности», т.е. снижении общезначимого характера сатиры за счет памфлетного, пасквильного ее истолкования. Н. И. Новиков писал в «Трутне», что любая критика, даже написанная на определенное лицо, со временем, становится критикой на общий порок, приводя в пример Кащея [героя комедии А. П. Сумарокова «Лихоимец»], ставшего осуждением всех «лихоимцев», но он же высказывает мысль о том, что критика на лицо «но так, чтобы не всем была открыта, больше может исправить порочного»40. В «Речи, говоренной в собрании дураков» используется та же иносказательность. И. А. Крылов присоединяется к этой линии передовой литературы; он понимает, что обвинение сатиры в «личности» исходит из реакционных кругов, заинтересованных в консервативном состоянии общества; поэтому И. А. Крылов с горечью замечает, что комедия, высмеивающая какой- либо порок, объявляется сатирой на конкретное лицо.
Продолжением идей, высказанных ранее в сатирических речах «Зрителя», выступает «похвальная речь науке убивать время, говоренная в Новый год». Оратором у И. А. Крылова является человек из светского круга, один из тех, «который целый год одевался и раздевался, причесывался и растрепывался», он «пропрыгал и прошаркал триста шестьдесят шесть дней», а также «целые двенадцать месяцев таскал по-пустому свою голову», так же, как граф Припрыжкин в одном из писем Маликульмулька, уже по имени которого можно судить о его бесполезности, представляет собой пример щегольства и галломании. Речь оратора в «Похвальной речи науке убивать время…» посвящена доказательству тезиса, весьма простого: «наука убивать время есть одна наука, прямо достойная благородного человека…». Далее в привычных для этого жанра сатирических тонах оратор констатирует: «…молодые люди наши, воспитанные в глазах французских гувернеров и в виду гончих и борзых собак», имеют одну способность - умело тратить время, после взросления учителя отдают их «французским ростовщикам, иностранным магазинами и театральным сборщицам сердец», и вследствие этого искусство убивать время выходит на новый уровень: канцелярская работа отнимает годы, но пользы не несет и т. д. Оратор считает, что лучший способ убить время - это «делать, ничего не делая, говорить, ничего не сказывая». Как образец людей, превосходно осуществлявших эти способы, оратор приводит сплетника-карьериста Подлона, расточителя Замотова, шулера Подборова. Изложив «теоретические» и «конкретные» материалы, связанные с рассматриваемой темой, оратор, следуя правилам сочинения «похвальных речей», подводит в заключении итог своему слову, говоря, что наука убивать время - величайшая из всех наук, а помочь в ее освоении может умение никогда не думать, которое, по его мнению, присуще только людям высокоразвитым. Такова эта речь, посвященная на первый взгляд невинной теме - «науке убивать время». Значительно менее политически остра, на первый взгляд, «Похвальная речь Ермалафиду, говоренная в собрании молодых писателей». «Похвальная речь Ермалафиду», как и остальные произведения И. А. Крылова в этом жанре, в форме панегирика высмеивает какого-то молодого писателя. Вообще
«Ермалафид», по замыслу И. А. Крылова, - не то или иное конкретное лицо из нынешних литературных деятелей, а собирательный тип «молодого писателя». В «Почте духов» многие из персонажей писем (Припрыжкин, Ветродум (один из героев 6 письма, написанного гномом Зором), Любостраста, Расточителев (персонажи 7 письма сильфа Дальновида) не только получают фамилии-этикетки, отражающие наличие того или иного порока, но и представляют своим поведением его олицетворение.
Герой «похвальной речи», Ермалафид, заявляет о своем желании писать без правил, в доказательство того, что словесность является свободной наукой, не стесненной никакими законами. Таким образом, всякое нарушение «правил», проявляется ли оно у Г. Р. Державина, у авторов комических опер, у Н. М. Карамзина и его последователей (любопытно, что в «Похвальной речи» снова упоминается «Антирихардсон»), вызывало протесты И. А. Крылова, скорее не потому, что он был приверженцем классицистических требований в литературе, а потому, что абсолютное отсутствие правил губит не только литературу, но и жизнь общества в целом. Не случайно и то обстоятельство, что «оратор», сам «молодой писатель», произносит свое похвальное слово Ермалафиду в присутствии молодых писателей. Для И. А. Крылова «молодые писатели» - разновидность тех светских людей, которых он изобразил в своей предыдущей сатире, в «Похвальной речи науке убивать время». Подобно тому как в этой речи подвергалась осмеянию основная черта светского человека, состоящая «в том, чтобы никогда не думать» и создавать фиктивную бурную деятельность, так в «Похвальной речи Ермалафиду» молодые авторы осмеиваются за свой дилетантизм и за светскую пустоту: «Плачевное предчувствие!» -восклицает оратор, рассуждая о том, что писатель должен уметь читать и думать. По его мнению, это только ограничивает полет фантазии, которому не нужны древние правила и созданные творения. Задача последней - показать состояние литературы в «Парнасские Каникулы нынешнего времени» и объяснить причины этого литературного оскудения. «Для писателя современная ему литература дворянства является продуктом жизнедеятельности светской молодежи, не разбирающейся ни в чем; ее салонность и интимность представляется как измена обстоятельным задачам, поставленным и решаемым в литературе древних времен…».
Двумя «похвальными речами» в «Санкт-Петербургском Меркурии» завершается сатирическая деятельность И. А. Крылова как журналиста в XVIII в. Можно смело утверждать, что эти последние образцы сатирического творчества И. А. Крылова не уступают лучшим страницам «Почты духов» и «Зрителя». Так, несомненно, что И. А. Крылов уже в эти годы все больше и больше становился реалистом, хотя окончательно завершился этот процесс только в басенный период его творчества.
.2 Связь с содержанием других литературных пародий И. А.Крылова («Трумф, или Подщипа»)
Сатирическое высмеивание неприглядных сторон деспотичного управления иногда преподносилось в форме пародии, высмеивающей возвышенный жанр трагедии. Подобным произведением было одно из последних в XVIII в. творений И. А. Крылова - его «шутотрагедия» «Трумф» («Подщипа»). Данная пьеса была создана в 1800 году и предназначалась для домашнего театра князя В. В. Голицына. Писатель сотворил сатиру на императора Павла I, который окружал себя немцами и благоговел перед прусской военщиной. Пьеса стала одной из самых оригинальных пьес комедийного репертуара XVIII века. Подвергая анализу пьесу, Ю. В. Стенник уделяет основное внимание как раз её пародийному характеру. На присутствие пародии указывает сам жанр пьесы, обозначенный автором - шутотрагедия. Пародийность в пьесе многоплановая. Так, например, пародированию подвергается Павел I с его пристрастием к немцам, кроме того пародируется сам жанр возвышенной классицистической трагедии. «Все атрибуты этого жанра, - пишет Ю. В. Стенник, - в гротескно-заострённом, шаржированном виде присутствуют в пьесе, и традиционные трагедийные коллизии предстают как комически сниженное нелепое шутовство»46. Следовательно, литературная пародия содержит в себе черты социально- политической сатиры. Например, государственный совет монарха Вакулы, состоящий из ничтожных, ненужных для общества чиновников, не может не вызывать улыбки. Один из них слепой, другой - глухой, третий - немой. Конечно, эти изъяны понимаются в переносном, а не в прямом смысле. На заседании члены государственного совета играют в кубари. Столь же непригляден и другой вид монархичности, воплощенной в типе «немчины» Трумфа, представленного грубым солдафоном, который завоевал владения царя Вакулы и требует в жены дочь царя - Подщипу. В личности Трумфа высмеиваются прусские режимы, насильно насаждаемые Павлом I.
Политическая сатира облачена писателем в тип классицистической трагедии, из чего следует возможность пародирования этого жанра. Определение пьесы как «шутотрагедии» происходит как раз отсюда. Типы персонажей в произведении И. А. Крылова явственно сопоставляют с персонажами классицистической трагедии. Конфликт в «Трумфе» представляет собой любовный треугольник, обозначенный царевной Подщипой, ее «возлюбленным» князем Слюняем и бесцеремонным соперником князя - завоевателем Трумфом. Возвышенный строй размышлений и влечений классической трагедии позволяет высмеивать ее героев. К примеру, царь Вакула, глупый и беспомощный самодержец, а его дочь, которую зовут Подщипа, обжора и неряха, не вызывает ничего кроме смеха. Возлюбленный Подщипы - князь Слюняй представляется трусом и хвастуном, а немец Трумф - грубияном и невеждой.
Войско немецкого принца захватывает столицу государства Вакулы, Трумф намерен добиться руки дочери царя, но она верна князю Слюняю. Конкуренция принца и князя является основой сюжета пьесы. Следует отметить, что имена героев подчеркивают внутреннюю скудость претендентов в мужья царевны. Преувеличенно смешная речь доводит их обличье до масштабов гротеска. Особенностью речи Трумфа является его утрированно «немецкий» акцент. Так, к примеру, отвечает Трумф царевне Подщипе, которая говорит: «Я не люблю тебя, мне вид противен твой!»:
«Не люпишь? … Этофа стерпель не мошна мой! Протифна Трумф?..Фай, фай! такая поруканья Тастойна саслушить тешола накасанья.
В речи князя Слюняя присутствует сюсюканье и картавость. Отвечая на просьбу царевны сразиться с немецким принцем Слюняй говорит:
«Да, да! Подсунься-ка к его ты паясу: Вить деевянную я спагу-то носу.
Мне матуска носить зеезной не веея.».
Трумф заносчив, груб, истинный солдафон, убежденный в том, что проблемы, возникающие в жизни, можно решить только грубой силой, так же силой он пытается захватить не только столицу царства, но и сердце Подщипы. Она напрасно полагается на защиту своего Слюняя, который бесстыдно труслив и себялюбив. Личное благополучие для него дороже не только счастья с Подщипой, но даже и ее жизни.
Автор пародирует характерные для трагедии сцены. Например, Подщипа требует от Слюняя покончить жизнь самоубийством вместе с ней, а Слюняй, трусливый по своей природе, под всевозможными поводами увиливает от ее предложения (здесь можно наблюдать пародирование высокого мотива и сюжетного хода классицистической трагедии: трагическая гибель главных героев, ставшая результатом их самопожертвования). Длительное время (что еще более усиливает комический эффект) избирает Слюняй как они умрут, отклоняя все предложения Подщипы. Потом же, когда, выбор останавливается на ноже, он говорит возлюбленной: «Князна! заезься ты. Я пьезде погьязю». Возмущённая Подщипа уходит; а он, когда остается один, рассуждает следующим образом:
«Да, видись, бьят! насья, небось, ты дуяка! Заезься-ка сама, кои юка егка…
Нет, сто ни говои, я смейти не юбью, Хотя от миенькой и гнев за то тейпью!».
В пьесе есть и царь-самодержец, государство которого находится в опасности, - это Вакула. Его окружают советники: глухие, слепые, едва дышащие от старости. Их деятельность изображается игрой стариков, впавших в детство. Вакула не признает никаких проблем: «Война идет? - так сражаться - это прямой долг солдат; неурожай угрожает голодом? - а ему все равно: «Я и в голодный год есть буду калачи». Тип Вакулы построен писателем в соответствии с традициями русской народной сатиры. Это оказывает влияние как на общую направленность пьесы, так и на отдельные её структурные и сюжетные элементы. П. Н. Берковым особо подчеркивается, что И. А. Крылов пародирует сам жанр классицистической трагедии.
У И. А. Крылова все герои смешны до предела, до фарса: и героиня (Подщипа), и князь Слюняй, и иноземный «тиран» (Трумф).