Материал: Генри Элленбергер Открытие бессознательного. Том 1

От первобытных времен до психологического анализа

«высшей анатомии» (höhere Anatomie). Название, которое Брюкке вы­ брал для гистологии, Хюртль воспринял как личное оскорбление. С тех пор всякий раз, как он узнавал, что Брюкке принимает гостей в своей квартире этажом ниже, Хюртль начинал работать с инструментами, со­ здающими много шума. Брюкке отомстил ему, поместив под окна Хюртля собак, на которых проводил эксперименты, связанные с голодом, ожидая, что их лай будет раздражать его. Однако он вскоре заметил, что животные не теряют в весе, как предполагалось. Это приводило его

внедоумение, пока однажды он не обнаружил, что Хюртль тайно под­ кармливает несчастных животных, кидая им из окон мясо16. И все же, как правило, внутри одного университета профессора, которые испы­ тывали неприязнь друг к другу, старались соблюдать видимость если не уважительных, то, по крайней мере, корректных отношений и никог­ да не говорили плохо друг о друге в чьем-либо присутствии. Однако, что касается отношений между учеными из разных университетов, то здесь они испытывали гораздо меньшее давление моральных обяза­ тельств ограничивать себя и нередко яростно нападали друг на друга, что выражалось либо в словесной форме (примером может служить яз­ вительная речь Вирхова, произнесенная им в адрес Геккеля в Мюнхене

в1877 году), либо в форме едких памфлетов. Когда Ницше опубликовал

свой труд «Рождение трагедии », филолог фон Виламовиц-Моллендорф резко критиковал его в письменной форме17. Друг Ницше, филолог Эрвин Роде18, ответил не менее ядовитым памфлетом, начинавшимся зна­

менитой фразой: «Если книгой ударили по голове и при этом раздался пустой звук, разве причина обязательно в книге?»19 Новые идеи иногда воспринимались сразу и с большим энтузиазмом (например, открытие рентгеновских лучей), но нередко они вызывали активное сопротивле­ ние. Когда Пастер создал новое профилактическое средство от бешен­ ства, он подвергся столь яростным нападкам со стороны терапевта Пе­ тера, что впал в депрессию, и ему пришлось на несколько месяцев уйти

вотпуск20. После того как в Германии Эрлих открыл способ лечения си­ филиса с помощью аэробензолов, он несколько лет не мог избавиться от безжалостной критики. Некоторые темы, такие, как гипнотизм, время от времени выносились на всеобщее обсуждение, но подобные нападки сводили все начинания на нет. Когда Крафт-Эбинг, ставший впослед­ ствии профессором в Граце, прибег в своей работе к гипнозу, он стал объектом яростной критики со стороны Бенедикта, заявившего, что подвергнет его «психологическому анализу», то есть личность Краф-

та-Эбинга будет проанализирована и затем реконструирована с помо­ щью синтеза21. Какие бы объяснения этому ни приводились, остается несомненным, что раньше словесные оскорбления были гораздо более распространены в научном мире, нежели в наши дни, и это также необ-

ходимо принять во внимание при изучении полемики между Фрейдом, Адлером и Юнгом и их современниками.

Итем не менее, ради справедливости следует также упомянуть

отом, что недоверие к новым идеям и открытиям не раз оправдывало себя. Не составит труда привести целый перечень мнимых открытий, оказавшихся впоследствии ошибочными. Сколько раз археологи заяв­ ляли, что нашли ключ к расшифровке языка этрусков, физики — что они открыли новые лучи, врачи — что им удалось создать средство от рака, а историки — что они установили истинного автора произведе­ ний Шекспира. Иногда ошибочное открытие вводило в заблуждение и других исследователей, и это вело к неверному заключению, опро­ вергнутому впоследствии при более тщательном исследовании. Так произошло с физиком Блондло из Нанси, — он был убежден в том, что

открыл новый вид лучей — лучи N. В конце концов было доказано, что это заблуждение22. Другим ошибочным утверждением, приобретшим коллективный характер и долгое время остававшимся не опровергну­ тым, стало открытие итальянским астрономом Скиапарелли в 1879 году каналов на Марсе. Несколько астрономов из разных стран считали, что они действительно видят эти каналы и их количество увеличивает­ ся. Публиковались карты Марса, где было отмечено до восьми тысяч

таких каналов. Из этого сделали вывод, что Марс населен разумными существами23. Однако никому не удалось сфотографировать эти кана­ лы. В данном случае заблуждение было особенно устойчивым, так как имело побочный эмоциональный оттенок, связанный с проблемой нали­ чия разумных существ в других мирах. Не следует также забывать, что официальной науке приходилось постоянно противостоять нескольким псевдонаукам, таким, как френология, гомеопатия и астрология, кото­ рые пользовались популярностью у широких слоев населения и у мно­ гих представителей интеллектуального мира.

Такое напряженное соперничество среди ученых может служить объяснением той отчаянной решимости, с которой они доказывали свое первенство в том или ином открытии. Даже ученые, обладавшие достаточно мягким характером, приходили в ярость, когда кто-нибудь из их коллег обнародовал в качестве нового открытия сведения, уже опубликованные ими. Примером этого, если говорить о восемнадца­ том столетии, может служить знаменитый спор Лейбница и Ньютона, касающийся первенства в открытии интегрального исчисления; этот спор сильно омрачил последние годы жизни Ньютона. Следует заме­ тить, что в данном случае речь шла об одном из величайших открытий в истории науки, однако в девятнадцатом веке яростные споры разго­ рались по поводу приоритета в таких вопросах, которые в ретроспек­ тиве кажутся мелкими и недостойными подобного внимания. Редким

От первобытных времен до психологического анализа

примером того, когда вопрос приоритета был решен в доброжелатель­ ной манере, является диспут между Дарвином и Уоллесом под покро­ вительством Общества Линнея. Ситуация, когда ученый действительно похищал открытие у своего коллеги, возникала довольно редко, тем не менее имеются сведения о нескольких таких случаях. Огюст Форель на­ стаивает на том, что в 1884 году он открыл ядро слухового нерва у кро­ лика и отослал доклад профессору Бехтереву в Санкт-Петербург. Тот ответил ему, что сам недавно сделал такое же открытие. Через некото­ рое время Бехтерев отослал его в Neurologisches Zentralblatt. До конца своей жизни Форель пребывал в уверенности, что Бехтерев присвоил себе его открытие24. В большинстве подобных случаев спор заключался в том, чтобы доказать свое первенство. Было установлено правило, по которому приоритет в открытии закреплялся за тем, кто первым опу­ бликует о нем сообщение в печати. Официальная дата публикации счи­ талась решающей, в результате чего возникали споры вокруг количест­ ва времени, прошедшего между днем отправки рукописи в издательство и ее появлением в журнале. Форель утверждает, что в 1886 году открыл нервную клетку (the unity of the nervous cell) и отослал доклад в Archiv fur Psychiatrie, где его опубликовали лишь в январе 1887 года. Такое же открытие совершил Хиз. Он отослал сведения в другой журнал, где они были опубликованы в октябре 1886 года, благодаря чему приоритет был закреплен за ним. Позднее Рамон и Кахал, Келликер и Вальдейер также опубликовали сведения об этом открытии, но так как последний ввел термин «нейрон», то и открытие в целом приписали Вальдейеру25. Ходи­ ли слухи, что некоторые авторы не гнушались изменять дату публика­ ции своих книг или памфлетов, дабы обеспечить себе приоритет.

Научная полемика подогревалась также националистическими на­ строениями. С начала века происходят все учащающиеся столкновения между представителями немецкой, французской и английской науки, при этом каждая из стран стремится выдвинуть на передний план своих ученых. Франко-прусская война еще более усугубила страсти. Между учеными этих стран начались споры, которые иногда проходили ци­ вилизованным образом, как, например, диспут между Ренаном и Да­ видом Штраусом, а иногда в более непримиримой манере, как между Фюстелем де Куланж и Моммзеном. Временами соперники опускались до взаимных оскорблений. После поражения в войне французы считали Пастера, сделавшего открытия эпохальной важности во имя процве­ тания человечества, символом превосходства французской нации на поприще духовного развития. Германия противопоставляла Пастеру Коха. На Международном конгрессе по гигиене, проходившем в Жене­ ве и 1882 году, Пастер читал доклад в защиту своего открытия, опро­ вергая аргументы Коха. Случилось так, что он стал цитировать recueil

allemand (немецкое собрание) сочинений, посвященных гигиене. Коху, который присутствовал в зале, послышалось, что Пастер сказал orgue­ il allemand (немецкое тщеславие). Он поднялся с места и в знак проте­ ста принялся яростно перебивать Пастера к великому удивлению всех присутствующих в зале, которые никак не могли понять, что же именно не устраивает Коха26. Без сомнения, наука к тому времени во многом утратила международный характер, присущий ей в XVIII столетии. Попытки создать новую международную науку сталкивались со все возрастающим количеством препятствий, вызванных ее расширением и увеличением числа ученых. Ранее ученый мог на протяжении многих лет сосредоточивать все свои усилия на написании одного главного со­ чинения, которое становилось для него синтезом трудов и идей всей его жизни. С развитием научного движения настала эра регулярных заседаний академий и собраний научных обществ. На этих собраниях ученые могли сделать краткое заявление о своем открытии, как только они его совершили. Настала также эпоха многочисленных конгрессов, где ученые преждевременно заявляли об открытиях, над которыми еще только велась работа, и о результатах, которые они всего лишь жела­ ли получить. Далеко не все представляют, что научные конгрессы были

вту пору нововведением. Ежегодные национальные конференции про­ фессиональных научных ассоциаций, а также съезды ученых, делеги­ рованных правительствами их стран для обсуждения некоторых про­ блем, проходили и ранее, но большие научные конгрессы, воспринима­

емые теперь нами как само собой разумеющееся, в 80-х годах прошлого столетия были совершенно новым явлением27. Первые международные конгрессы были довольно малочисленны по количеству участников. Например, на первый Международный конгресс по психологии, прохо­ дивший в 1886 году, было заявлено 160 участников, на второй, собрав­ шийся в 1889 году в Париже — 200 участников, на третий, в Лондоне

в1892 году — 300, а на четвертый, в Мюнхене в 1896 году — 503 участ­ ника. Официальными языками этих конгрессов были французский, не­ мецкий, английский и иногда итальянский. Предполагалось, что ученые из разных стран смогут понимать друг друга, обходясь без услуг пере­ водчика (система синхронного перевода тогда еще не появилась даже

внаучно-фантастических произведениях).

История науки — в том виде, в каком ее обычно преподносят — восхваляет победителей и умалчивает о тех многих, кто не выдержал этой яростной борьбы. В то же время некоторые из последних были если не гениями, то, во всяком случае, людьми выдающихся способно­ стей. Мы рассмотрим всего один пример — судьбу Морица Бенедикта (1835-1920), чьи «Мемуары» представляют собой грустное повествова­ ние о его жизни в Вене, полной разочарований на научном и профессио-

От первобытных времен до психологического анализа

нальном поприще28. На первый взгляд, могло бы показаться, что карье­ ра Бенедикта складывалась весьма успешно: новатор в области невро­ патологии, электрологии, криминологии и психиатрии, он преподавал в Венском университете, имел богатых пациентов, многие его работы были опубликованы. Бенедикт часто путешествовал за границу, где его принимали как одного из наиболее ярких светил австрийской медици­ ны. Он удостоился восхищения и дружбы Шарко, который назвал его именем одно из редких заболеваний (синдром Бенедикта, симптомы ко­ торого действительно впервые описал Бенедикт). Однако «Мемуары» Бенедикта написаны человеком, находившимся в состоянии глубокого отчаяния, который буквально задыхался от негодования. Он повест­ вует о том, как его коллеги присваивали и разрабатывали его откры­ тия одно за другим и пожинали славу, на самом деле предназначенную ему; о том, как он так никогда и не получил профессорской должности, принадлежавшей — как считал Бенедикт — ему по праву; и о том, что его соотечественники так и не признали его заслуг. Бенедикт описыва­ ет, с какой враждебностью австрийцы относятся к любым проявлениям величия и вспоминает о том неуважении, которое они проявляют к ве­ ликим художникам и музыкантам, таким, как Моцарт, Гайдн, Шуберт, поэт Грилльпарцер и другие. Как можно убедиться ниже, Бенедикт, вне всякого сомнения, внес значительный вклад в развитие динамической психиатрии.

Если бы кто-то взял на себя труд детально проанализировать, ка­ кие факторы приносят славу одним ученым и забвение другим, он, без­ условно, сделал бы многое для создания неизвестной истории науки. Например, можно сравнить судьбы Шампольона (1790-1832), признан­ ного гениальным ученым за то, что он сумел найти ключ к расшифровке египетских иероглифических надписей, и Гротефенда (1775-1853), ко­ торый совершенно никому не известен в наши дни, несмотря на то, что он расшифровал древнюю персидскую клинопись29. Ничто не дает нам права предполагать, что первое открытие является большей заслугой, нежели второе. Как же тогда объяснить столь разное отношение к этим двум ученым? Во-первых, Шампольон оказался в более выгодном поло­ жении благодаря тысячелетнему мифу, окутывавшему Древний Египет. Считалось, что иероглифические надписи (священные письмена) якобы содержат удивительные забытые секреты мудрости древних времен. В то же время культура Древней Персии была настолько сильно раз­ рушена исламскими и монгольскими завоевателями, что уцелела лишь ничтожная ее часть. Только позднее, после того как вышли в свет книги Фехнера «Зенд-Авеста» и Ницше «Заратустра», изучение этой древней культуры становится чуть более модным. Во-вторых, буквы клинопис­ ного письма являются более абстрактыми и гораздо менее живописны-