Глава 5. В преддверии новой динамической психиатрии
и только тогда приступал к составлению предложений и переводу с ла тинского и на латинский, написанию сочинений, сначала в прозе, затем
встихах. При этом он должен был все время заботиться о том, чтобы его сочинения были как можно ближе по стилю к работам великих римских классиков. После шести-девяти лет обучения студент овладевал латы нью в совершенстве, но этот язык можно было использовать исключи тельно для письма и вряд ли для того, чтобы на нем говорить. Многие насмехались над тем, сколько времени тратится впустую на «изучение мертвого языка, совершенно бесполезного в жизни». Однако, если по смотреть на это с точки зрения эпохи, мы увидим, что изучение латыни
вполной мере соответствовало тому рациональному подходу, который требовался от свободного образования. Как заметил филолог Виламо-
виц-Мелендорф: «Это было exercitio intelectualis, сравнимое с упражне ниями по укреплению духа, к которым прибегали иезуиты»8. Изучение латыни являлось методом овладения навыком концентрировать умст венные способности и применять синтез, что можно также сравнить
сизучением математики. Ученые, прошедшие такую подготовку, ока зывались способными создать собственные сложные системы синтеза. Исходя из этого можно понять, что Жане, Фрейд и Юнг были хорошо подготовлены к тому, чтобы создать предельно систематизированные структуры знания. Другое преимущество классического образования и культуры состояло в том, что оно предоставляло студенту ключ к по знанию древней греко-римской культуры, а также всему, что было на писано на латыни за 25 веков. Жане читал на латыни сочинения Бэкона, Фрейд — старые книги по колдовству в оригинале, Юнг — сочинения средневековых алхимиков, написанные на сложной латыни, все трое при этом не были исключением среди образованных людей того време ни. Изучению латыни придавали большее значение, нежели изучению иностранных языков, поскольку первое означало приобретение знания истоков национальной культуры собственного народа, в то время как второе являлось подсознательным усвоением образа мысли, присущего чуждой культуре. Француз, англичанин или немец, получившие класси ческое образование, являлись в большей степени французом, англича нином или немцем, нежели их современные потомки, а также — в боль шей степени европейцами, так как каждый из них имел знания основ своей национальной культуры. Все они также владели общим богатст вом, извлекаемым из знания классики. Они могли распознать в тексте множество заимствований из сочинений греческих и латинских авторов или ссылки на них, что мало кто способен сделать в наши дни. Напри мер, не вызывало удивления, когда ученый брал для своей книги эпи граф из Вергилия, как это сделал Фрейд в своей работе «Толкование сновидений». Так поступали не только Руссо и Пюисегюр, но и многие
От первобытных времен до психологического анализа
их современники, такие, как Фрэзер и Майерс. Эти ученые предпола гали, что читатель поймет, откуда взята цитата и, определив ее место в контексте поэмы, сможет осознать ее смысл.
Помимо изучения античной литературы, большое количество вре мени уделялось изучению национальной и зарубежной классики. Во Франции практическое знание немецкого считалось обязательным для любого образованного человека. В Германии знание французского так же считалось существенным, а знакомство с творчеством Гете и Шекс пира воспринималось как само собой разумеющееся. Другим основным элементом образования в то время являлось изучение философии. Во Франции этому посвящался последний курс лицея. В Германии и Ав стрии претендующие на звание доктора наук должны были в обязатель ном порядке пройти курс философии.
Главным центром культуры и науки считался университет. Каждый образованный человек в то время проходил через обучение в универси тете, а научная карьера была тесно связана с университетской. Исклю чения, такие, как Бахофен и Дарвин, встречались довольно редко (оба пользовались преимуществом большого состояния). Университетское образование не имело своей главной целью подготовку специалистов, скорее в его задачу входило дать студентам общее образование при спе циализации в одной из областей науки. Особенно ценилось умение не предвзято проводить исследование. «Чистое» исследование часто цени лось выше, чем «практическое», особенно если последнее проводилось вне стен университета. В самом университете профессора пользовались значительной автономией, и научные профессии почитались, по край ней мере, в континентальной Европе.
Карьера университетского ученого обычно была длительной и тре бовала огромных усилий. Известны лишь редкие случаи, когда на долж ность титулярного профессора назначался молодой ученый. Двад цатипятилетний Ницше, удостоившийся этой должности в 1869 году, входил в число таких заметных исключений. Младшие преподаватели университета вынуждены были не только существовать в условиях на пряженной конкуренции, но также и испытывать значительные матери альные затруднения. Прошли те времена, когда молодые ученые, ожи дая вакансий в университете, могли подрабатывать частными уроками с детьми из богатых семей, — занятие, которое так ненавидели Фихте, Гегель. В Германии и Центральной Европе наиболее распространенной была система приват-доцентов. Она заключалась в том, что ученый чи тал лекции в университете исключительно за ту плату, которую вносили студенты, посещающие его занятия. Даже в самом благоприятном слу чае при такой системе лектор не мог стать состоятельным человеком. Таким образом, молодой ученый проводил лучшие годы своей жизни
Глава 5. В преддверии новой динамической психиатрии
в утомительном ожидании назначения на заветную должность экстраординариуса, что в конечном счете означало достаточно прочное финансовое положение. Назначение на должность ординариуса или титулярного профессора знаменовало завершение успешной универси тетской карьеры. Но на них было много желающих, а удостаивались их считанные единицы. Тем более, что для этого недостаточно было быть талантливым или усердным — требовалось также соблюдение опреде ленных правил. Хотя считалось, что проявлять честолюбие необходимо, не менее важным при этом было умение избежать той манеры поведе ния, за которую ученого в Германии называли Streber, а во Франции — arriviste. Альберт Фухс вспоминает, что его отец, посвятивший всю жизнь карьере ученого в Венском университете, учил его различать две эти вещи. Усилия, направленные на получение более высокой должно сти, считались проявлением здорового честолюбия, в то время как по пытки получить дворянский титул или награды расценивались как карь еризм (Streberei)9. Фухс отмечает, что граница между первым и вторым временами становилась весьма условной.
В мемуарах Макса Дессуара мы находим краткое описание правил, которых следовало придерживаться, чтобы преуспеть в университетах Германии около 1885 года10. Наиболее верный способ состоял в том, чтобы проявлять преданность по отношению к занимающим главенст вующие должности. Другой способ заключался в написании научных работ, которые могли заметить специалисты и таким образом наладить отношения с теми, кто занимал руководящие должности в университе те. Однако не менее важным представлялось не писать слишком много, дабы не прослыть «чернильным Нарциссом». Наиболее быстрым путем считалось проведение активного исследования в одном из общеприня тых направлений, из чего можно сделать вывод, что далеко отклонять ся от проторенной тропы также было опасно. Многогранность науч ных исследований в равной степени не приветствовалась, — следовало придерживаться какой-либо одной области знания. Считалось весьма почетным, если имя ученого являлось синонимом учебника, открытия или теории, тем не менее, ситуация, когда его известность выходила за рамки университета, оказывалась крайне нежелательной и опасной. Так, например, произошло с Геккелем: он начал блестящую универси тетскую карьеру, однако его сочинения о философии и науке в целом вызывали яростные нападки со стороны его коллег.
Из литературы того времени можно получить представление о том, что карьера ученого в университете изобиловала препятствиями и что разрушить ее было довольно легко. Патологоанатом Лубарш вспоми нает, что он чуть было не загубил свою карьеру из-за единственного опрометчивого шага. Когда Лубарш работал ассистентом в Институте
От первобытных времен до психологического анализа
патологии в Ростоке, он однажды спросил: «Какому идиоту пришло в голову положить анатомический орган в этот раствор?» На что второй ассистент ответил, что это было сделано по указанию господина про фессора. На следующий день Лубарш получил письмо от профессора Тирфельдера, в котором тот сообщал, что увольняет Лубарша из ин ститута за нанесение ему оскорбления. Лубарш добавляет, что во мно гих областях науки, таких, как анатомия, физиология, бактериология и химия, молодой ученый полностью зависел от института, предостав лявшего ему материалы и рабочее место. Таким образом, увольнение из института было почти равносильным крушению его карьеры11. Рез ко менять направление своих исследований или переключаться на дру гую отрасль науки также было небезопасно. Так, Бахофен, которому многие пророчили великолепную карьеру историка права, столкнулся с тем, что все его планы разбились вдребезги, когда он опубликовал свое исследование по древним захоронениям. То же произошло с Ниц ше: после выхода в свет его труда «Происхождение трагедии» его бле стящая карьера филолога была поставлена под угрозу, а затем и вовсе прекратилась, когда он опубликовал свои последующие философские произведения. Большое состояние тоже представляло собой палку о двух концах: оно позволяло ученому безбедно существовать, когда он находился в должности приват-доцента, но значительно усложня ло дело, если он становился своим собственным меценатом. Например, серьезные проблемы возникли у физиолога Чермака после того, как он за свой счет построил в Лейпциге просторный лекционный зал, специ ально оборудованный для демонстрации экспериментов. Оберштейнер, профессор анатомии и патологии нервной системы, в течение тридцати семи лет бесплатно преподавал в Венском университете. Он на собст венные деньги организовал институт, а позднее передал университету все свои материалы, коллекции и библиотеку, насчитывающую 60 тысяч томов. Тем не менее он часто сталкивался с враждебностью со стороны администрации университета и некоторых своих коллег. Те, кто не был обладателем состояния, нередко умирали в нищете, несмотря на свою славу. Бенедикт вспоминает, что когда умер знаменитый патолог Рокитанский, его вдове определили скудную пенсию, которую впоследствии сохранили за ней только потому, что в ее судьбе принял участие сам Бе недикт12. То же положение дел наблюдалось и в клинической медицине. Хотя врач мог рассчитывать на доходы со своей практики, это не мог ло заменить научные ресурсы, предоставляемые больницей или другим официальным заведением.
Отношения между учеными внутри университета отличались на пряженным соперничеством, которое, как ни парадоксально, соседст вовало с традиционной профессиональной солидарностью — Korps-
Глава 5. В преддверии новой динамической психиатрии |
шли- |
|
geist. Именно из соображений такой солидарности из университетов не увольняли старых профессоров, чьи знания давно устарели, или по ведение стало чудаковатым, или тех, кто был уже слишком немощным для преподавания. Печальным примером такого отношения может слу жить случай, произошедший в родильном доме Венского университета в 1844-1850 годах. Сотни матерей потеряли жизнь из-за эндемической родильной горячки, в то время как в других родильных домах универси тета, выполнявших функции школ по подготовке акушерок, смертность не была столь высокой. Заместитель главного врача доктор Земмельвейс беспрестанно указывал на источник беды и старался доказать не состоятельность своего начальника, профессора Иоганна Кляйна, про тив которого не предпринималось никаких действий, а университетская коллегия, состоявшая из честных и ответственных людей, предпочла не вмешиваться по соображениям Korpsgeist. Когда, наконец, профессор Кляйн ушел из больницы, Земмельвейс не был назначен на его место, так как он нарушил правила этики, пытаясь разоблачить своего началь ника13. Эта история, вызвавшая бурю негодования, не так давно повто рилась с профессором Фердинандом Зауэрбрухом (1875-1951), велико лепным хирургом, чье завышенное мнение относительно своих профес сиональных способностей приобрело характер патологии. В последние годы его карьеры пациенты один за другим умирали у него на операци онном столе, но при этом никто не осмеливался вмешаться14.
Система, порождавшая такую конкуренцию и множество препятст вий, неизбежно приводила к тому, что между соперниками возникали зависть, ревность и ненависть. Но эти чувства приходилось подавлять, дабы поведение соответствовало общепринятым нормам. Это порожда ло возмущение, очень тонко описанное Ницше и Шелером. Французский писатель Леон Доде дал описание особого типа профессионального не годования, возникающего в отношениях между писателями, которое он называем invidia, но его описание полностью применимо и к отношени ям между университетскими учеными того времени15. Invidia довольно редко перерастала в открытый конфликт между профессорами одно го университета. Одним из немногих примеров может служить ссора между профессорами Венского университета Хюртлем и Брюкке. Эти известные ученые жили на территории Анатомического института: Брюкке проживал на первом этаже, а Хюртль — этажом выше. Хюртль пользовался репутацией одного из величайших анатомов своего време ни. Он был очень богат, но при этом не менее скареден и привередлив, за что коллеги его от души ненавидели. Угрюмый, строгий и педантичный уроженец Пруссии, Брюкке ненавидел Вену, и многие его студенты от вечали ему тем же за его строгость. Начало конфликту с Хюртлем поло жило заявление Брюкке о том, что он собирается читать курс лекций по