Воплощение этой идеи в жизнь зависит от выполнения ряда упражнений, которые обладают герменевтическим потенциалом онтологического характера. Представим, что нам необходимо донести до ребенка, который не любит утруждать себя, ценность труда, притом, что время ограничено, допустим, родитель находится на смертном одре. Мы опасаемся, что если наши слова будут звучать как проповедь, это воспримется как бред агонизирующего и не проникнет в сердце отпрыска. Несмотря на согласие, которое он непременно выразит, эти слова умрут вместе с говорящим. Альтернативой является знание, полученное путем опытного упражнения. Вот как описывает это Вальтер Беньямин: «В нашем сборнике рассказов есть легенда о старике, который, будучи на смертном одре, поведал сыновьям, что в их винограднике скрыты сокровища. Их надо всего лишь выкопать. Сыновья сделали, как он велел, но не нашли сокровищ. Естественно, с приходом осени, виноградник дал больше урожая, чем обычно. Следовательно, их отец подарил им опыт: благословение не в золоте, но в трудолюбии» [13, р. 167].
Жизнь сталкивает нас с обстоятельствами, одни из которых тут же забываются, в то время как другие оставляют свой отпечаток на всю жизнь, определяя наши главные поступки, направление нашего развития и даже нашу суть. К примеру, рождение ребенка и его воспитание трансформирует наше «я» из роли «сына» в роль «родителя»; это рождение станет этапом нашей жизни, который останется в памяти и изменит нас навсегда. Этот эффект отличается от того, когда нам лишь «теоретически» (discursivamente) объяснят, что значит быть родителем.
Внедрение опыта меняет эффект «прикладной философии»: с ним гораздо выше вероятность изменений, происходящих в субъекте. Наличие опыта порождает сценарии и стимулирует необходимые процессы для трансформации. Далее мы очень кратко перечислим некоторые из них, а более подробно вы сможете прочитать о них в работе, которая, надеюсь, выйдет в свет через несколько месяцев В настоящее время мы заканчиваем книгу о «прикладной философии» опыта и еще одну о концепте опыта и опытности. Для более подробного раскрытия идей, изложенных кратко в этой статье, можно обратиться к следующим статьям автора: «Физиология опытного знания и результаты обладания им» [9] и «Выраженность опыта в контексте концепций Ортеги-и-Гассета и Самбрано» [7]..
Прежде всего, опыт соответствует эпистемологии анагогии. Это подразумевает знание как личное усвоение опыта, таким образом, мы можем утверждать, что познать что-либо возможно исключительно через синхронизацию с изучаемым объектом: любовь можно понять только испытав ее, только становясь любящим; свободу -- обретя ее после многих лет заключения; зло осознается таковым только когда оно обращено на нас самих. Знать -- значит обрести идентичность с познаваемым. Как красноречиво заметил Антон Пачеко, анагогия (опытное знание) подразумевает сочетание образа бытия (modi essendi), образа познания (modi cognoscendi) и образа интерпретации (modi interpretandi) [2, p. 151]. Анагогия есть процесс. Мистик достигает познания Бога и добивается в этом успеха при наличии мистического опыта: «Слово "анагогия" произошло от двух греческих корней: ana "вверх" и agein "вести". Таким образом, анагогия является фактором, отраженным в явлениях, и сверх того -- фактором поднимающим, направляющим к онтологии сути явления» [2, р. 168]. Онтология в религиозном контексте определяется связью с Богом. Данная связь требует, чтобы ее осознание происходило после проживания опыта, в ходе которого появляется отчетливое дискурсивное знание. Мартин Веласко (Martn Velasco) красноречиво описывает это: «Во всех религиозных традициях есть особые люди, мистики, которые в определенный момент признаются: "Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя" (Иов 42:5), "Как слышали мы, так и увидели" (Псалтирь 48:9). Это появляется в их речи в том случае, когда они хотят поведать, что пережили, и для этого обращаются к опыту своих слушателей, как непременному условию понимания. "Кто увидел -- тот поймет", -- говорил Платон. "Кто не испытал этого, тот не сможет это полностью осознать"», -- поясняет Мартин Веласко [49, р. 290].
Второе. Доводы, присущие «прикладной философии» опыта, не сводятся к дискурсивным или логико-аргументированным концептам, но открывают доступ к альтернативным путям познания. Все вытекает из последовательной внутренней трансформации субъекта. В этом случае использование концептуальных доводов, логических и дискурсивных, не зависит от его способности делать выводы на основании логических игр. Напротив, логика создает противоречия, инициирует цепочку действий для противоборства субъекту и, как итог, его трансформации. Объясним это детальнее на двух примерах. Мария, консультируемая, 25 лет, пришла ко мне на сессию по поводу конфликтных отношений со своим избранником, несмотря на сильные чувства к нему. По ее словам, она имела несчастье влюбиться в неадекватного человека, потому что он не оказывал положительного влияния ни на нее, ни на ее дочь от предыдущего брака. В ходе первых консультаций она четко и обстоятельно рассказала об отрицательных сторонах и неудобствах, которые возникли в ее жизни. Наконец настал момент, когда, прослеживая ряд поступков ее партнера, я осмелился применить свой «метод опыта» задав Марии вопрос: «Хорошо, а какие положительные черты этого человека вы можете отметить?» Она взглянула на меня с удивлением, словно я оговорился: «Вы хотели спросить об отрицательных чертах, не так ли?» Я повторил свой вопрос и подтвердил, что хочу знать все хорошее, что этот человек принес в ее жизнь: «Если у этого человека столько недостатков, но вы все еще поддерживаете отношения, значит, с вашей стороны должен быть какой-то интерес к нему». Это был первый раз в наших консультациях, когда вместо следования своей привычной линии мышления, благодаря лишь одному вопросу она смогла выйти за рамки того мыслительного пространства, в которое заключила себя. Целью моего вопроса был не столько ее ответ, сколько побуждение изменить ее образ мысли. По сути, я попросил ее представить мне список положительных качеств этого человека или ситуации в целом. Упражнение опыта базируется на том, что человек подвергает сомнению те основания, на которых он выстраивает свои идеи, таким образом, смещая акцент с его привычного, линейного образа мышления и стимулируя экзистенциальные изменения. Иначе говоря, я постарался открыть для нее новые, неисследованные пути мышления. В итоге, моей целью было проанализировать возможность разрешения конфликта методом принятия бытия, используя термин Ницше, методом amor fati.
Именно этот метод я применил также к одному консультируемому из Мексики. Мигель, успешный предприниматель, договорился со мной о консультации через Интернет. Он испытывал сомнения и внутреннюю разобщенность из-за горького ощущения потери смысла существования. Его внутренние проблемы приобрели соматическое воплощение, когда ночью перед сном он начал испытывать приступы тревоги, вылившиеся в тахикардию. Я посоветовал ему следующее упражнение prima facie аналитическое, но с направленностью философии опыта: в момент особенно сильного приступа тревожности взять листок бумаги и ручку и подробно описать каждый элемент этого приступа, каждую малейшую эмоцию, каждую мысль и каждое намерение, возникающие в этот момент. Повторюсь, что целью этого задания было не просто составить подробный отчет о своем состоянии, но открыть самого себя: если ты должен досконально описать каждую ступень этого процесса, то ты вынужден открыться этому состоянию (которое отвергаешь) и принять его. Все отрицательное обретает полезное и необходимое назначение: в этом состоял процесс принятия тревоги, как одного из элементов нашего отношения к бытию, согласно Хайдеггеру. В отличие от ряда психологических терапий, мы не пытались полностью устранить тревожность как патологию, но научиться извлекать из этого пользу и даже осознавать ее необходимость для постижения подлинной природы личности. Отрицание проблемы только бы усугубило ее ввиду того, что Мигель просто отказывался «открыть дверь», за которой скрывалось решение. Его отказ выслушать то, о чем говорили ему его страхи, мешал ему осознать всю ничтожность человеческого существования (типичная ситуация для человека, находящегося на вершине успеха) и в конце концов препятствовал пониманию экзистенциального смысла существования (для которого необходимо осознавать не только свои лучшие, но и худшие стороны).
Часто упражнениям, основывающимся на опыте, придают ту или иную специфику эстетические символы. Мария Самбрано предлагает свой аргумент, который не претендует на поиск нового содержания, но служит методом для более детального изучения: «Нам не помогут ни "новые принципы", ни "реформа разума", как утверждал Ортега в своих последних работах, скорее поможет нечто вроде разума, разум в более широком смысле» [62]. Василий Кандинский утверждает, что некоторые идеи и ситуации не требуют дискурса и слов для понимания, достаточно только линии и цвета [37]. Иными словами, как отмечает Дьюи, «художник реализует свою мысль посредством качественных способов, которые использует в работе, и его цели настолько близки к продуцируемому объекту, что на нем же и основываются» [20, р. 17], поскольку «каждое произведение искусства говорит на языке, который невозможно перевести на любой другой язык без существенного искажения смысла» [20, р. 119]. В таком случае, герменевтика опыта обращается к другим описательным контекстам, таким, как живопись или музыка1. Если описание или повествование о проблеме отвечает интересам терапии (хотя, повторюсь, терапия не есть цель «прикладной философии»), она становится еще более успешной, когда описание осуществляется «настолько близко к продуцируемому объекту, что на нем же и основывается».
Далее. Философскую практику необходимо понимать как путешествие (viaje) «Музыка Баха не несет в себе какой-либо мировой концепции; смысл вне музыки, но он заключен в ней дополнительно, бонусом, и он обладает почти бесконечным многообразием эпистемологических значений» [51, р. 86--87]. Здесь также мы можем использовать метафору тренировки в спортзале (основы руководимого мной проекта BOECIO, который был посвящен «прикладной философии» в условиях тюремного заключения и чем-то напоминал подготовку к марафону) или взросления (обретения совершеннолетия). Обе метафоры близки путешествию с акцентом на его главные свойства.. По-немецки это звучит как Erfahrung, слово с корнем fahren, то есть «путешествовать, отправляться» [7; 9]. Кроме того, Erfahrung происходит от Gerfahr, что означает «опасность». В испанском ему синонимично peligro с корнем опыта per, который объединяет греческие слова peiro (пересекать), perao (пройти через) и peraino (пересечь границу). Внимательный читатель возможно уже понял, что главная опасность, подстерегающая человека в работе с опытом, заключается в потере самого себя (как следствие пережитого опыта). Изменение личности подразумевает взгляд в бездну неизведанного и, согласно «симфонии Самбрано» (1а sinfona zambraniana), потерять, чтобы обрести. Следовательно, не каждый способен преодолеть это штормовое море. Выживание в этих неспокойных водах требует тренировки необходимых навыков: «нужна техника, комплексное знание -- одновременно теоретическое, практическое и конъюнктурное -- настоящее знание капитана, управляющего кораблем» [25, р. 87]. Вот в чем заключается гордиев узел опытного знания. Это нужно использовать во встречах, посвященных философии опыта: нужно не просто стремиться обрывать якоря, удерживающие от риска, но и избегать людей, которые сдерживают прогресс. По сути, было бы «невозможно прожить без определенной степени риска вплоть до потерь в процессе получения опыта, своего рода потеря объекта в дальнейшем и формирует его» [64, р. 18]. Джон Дьюи объясняет это с точки зрения эстетического познания, основанного на опыте: «Художник обязан быть экспериментатором, потому что он должен выражать сугубо индивидуальный опыт посредством инструментов и способов, принадлежащих всему миру. <...> Если вместо слова "экспериментальный" мы скажем "авантюрный", то вполне вероятно получим одобрение общества, настолько велика сила слов. Поскольку художник ценит опыт сам по себе, без примесей, он будет избегать перегруженных, излишне насыщенных объектов, и это станет его крайностью. По природе своей она будет заключаться в неудовлетворенности существующим порядком вещей, как у путешественника-первооткрывателя» [20, р. 162].
Вознаграждение стоит того: формирование подлинной личности, самого себя. По словам Клода Романо, «человек есть преходящее существо» (е1 humano es ип ser viniente), которое прибывает в этот мир и обретает свою самость (ipseidad) на основе отражения событий (опыта), которые происходят с ним [55]. Без этих событий и принятия их человеческое существо остается аморфным, лишенным формы и облика. Как утверждает Нишида, не существует опыта, который был бы порожден личностью, но всегда есть личность, сформированная опытом [50].
Четвертый пункт состоит в следующем: истинное знание, полученное в ходе семинаров по философии опыта, должно быть доказательным и весомым. Если дискурсивное мышление использует аргументацию для логически состоятельных выводов, то «прикладная философия» опыта не преследует цели обрести «совокупность знаний, выкованных разумом, основываясь на истине или без оной, это скорее способность духа извлекать выгоду из сущего» [67, р. 189]: имеется в виду, что «формы уже обретенных знаний и знаний недавно появившихся, сливаются в нашей жизни в виде единого целого; что раньше не действовало, теперь начало работать» [66, р. 69]. Следовательно, критерий ценности действий обретается в их способности трансформировать личность: это доказательство «неизмеримо мало в интеллектуальном плане, но, вне всякого сомнения, воздействует на существование больше, чем какое бы то ни было глубокое и сложное умозаключение» [66, р. 69]. Обладание знанием, полученным через опыт, влечет за собой «преобразование моих возможностей и мира в целом, который проявляется через действие и таким образом показывает мне, чего недостает в моем личном приключении» [55, р. 51]. Это ключевой элемент в философских консультациях, которые не посвящены поисками идей или аргументации, для того, чтобы разрешить проблему, но которые нацелены на формирование уверенности или ясности, на основе которых строится новое существование, и которые (на последнем этапе) реализуют возможности герменевтики и онтологии, как бы находя с их помощью «выход из пещеры» [41].
Уверенность в себе укрепляет истинность, убежденность (в терминологии Ор- теги-и-Гассета), необходимую субъекту для создания картины мира. Когда уверенность в себе и ясность во внешнем мире дают трещину, недостаточно сделать логическое умозаключение о возможном альтернативном смысле существования; напротив, крайне важно получить более весомое свидетельство о том, что пройденный путь стоит затраченных усилий. Для этого внутри нас должна появиться новая личность, которая сможет справиться с реальностью; раньше мы были к ней невосприимчивы, наподобие слепого, перед которым лежит купюра в пятьсот песо (ciegos delante de un billete de quinientos pesos). Возможность управлять самим собой, осознавать себя и свои новые способности зиждется на мучительном процессе обретения нового опыта. Я хотел бы повторить цитату из Субири (Zubiri): «Опыт обозначает нечто, полученное в ходе реального и активного проживания жизни. Это не совокупность знаний, выкованных разумом, основываясь на истине или без оной, это скорее способность духа извлекать выгоду из сущего» [67, р. 189].
И наконец, «прикладная философия» опыта предполагает онтологический (метафизический) уровень, стоящий гораздо выше психологического, антропологического и личностного. В отличие от тех философов-практиков, которые фокусируются в своей работе на проблеме или действительности консультируемого, для нас это лишь отправная точка. Личность инициирует философию опыта, когда становится действующим лицом; анагогия вынуждает ее растворить собственную индивидуальность в переживаемой действительности, как было сказано выше, любовь можно понять только испытав ее, только становясь любящим. Знание о любви переходит от этапа «я знаю о ней» к этапу «я знаю о ней через себя» и достигает уровня осознания, где понятие «я» перестает быть центральным. Отсюда следуют очевидные результаты: если человек практикует философию опыта, то он учится сдерживать те эгоистичные черты, которые могут препятствовать свободному полету мышления (семинар не подразумевает какой- либо личной выгоды, он направлен исключительно на самопознание, посредством разных дискурсов, синергийной истины, рожденной ради нее самой). Если семинар проходит по тематике стоицизма, то всех участников пронизывает общий дух, питавший философов-стоиков. Если мастер-класс посвящен концепции Самбрано, то ключевое слово (его форма и суть), к которому все стремится, будет соответствовать первоначальной интенции поиска общего для всей группы инструмента, метода, пути. Таким образом, будет осуществляться прогрессивный онтологический переход, когда субъект теряет самодовлеющую силу и становится простым инструментом Это характерно также для эстетического переживания опыта: «Художник должен пытаться преобразовать ситуацию в силу своего долга перед искусством и самим собой, но позиционировать себя не как главенствующего, но как ведомого намерениями свыше, которые неизмеримо ценнее, величественнее и священнее» [37, р. 103]. проявления философского опыта.
Объяснение данного феномена встречается у разных авторов. К примеру, Михай Чиксентмихайи (Mihaly Cskszentmihalyi) апеллирует к опыту как потоку, где отдельно выделяются действие и личность, до того момента, пока второе не поглощается первым. Это особенно характерно для детской игры, рисования картин, написания книги или духовных практик. Во всех случаях действие руководит личностью, которая становится медиатором. Эту цель также несут в себе философские семинары; как отмечает Гадамер, «будь готов позволить чему-то противостоять тебе, даже если нет кого-то, способного это сделать» [28].