Очерк «Картина Оренбурга и его окрестностей» (оп. 1828)
Путевой очерк, травелог, стал главным, магистральным жанром в свиньинских «ОЗ». В 12-ти книжках за 1828 г. мы насчитали 16 текстов о поездках, наиболее близкую из которых автор описал в очерке «О проведении проточной воды и об исследованиях к проложению канала из Невы до Царского Села», а самые дальние - в «Русских Святках в Еривани 1827 года» и в «Картине Оренбурга и его окрестностей (Из живописного путешествия по России Издателя От. Зап. в 1824 г.)».
Плодами оренбургской поездки Свиньина станут напечатанные в «ОЗ» очерки «Посещение Илецкой Защиты» и «Картина Оренбурга и его окрестностей», рассказы местных литераторов П.М. Кудряшева и А.П. Крюкова, портретный очерк «Пётр Михайлович Кудряшёв, певец картинной Башкирии, быстрого Урала и беспредельных степей Киргис-Кайсацких», мемуарно-исторические записи «Оборона крепости Яика от партии мятежников».
Очерк «Картина...» [16] лишен жесткого композиционного каркаса, что объясняется его функциональной задачей - дать живой портрет интересного и почти не известного широкой публике российского региона. Начавшись с непосредственного обращения к читателю, текст направляется по традиционному руслу географического и историко-летописного экскурса: троекратное основание крепости Оренбург в поисках лучшего места, просьба хана Абулхаира о приеме его в российское подданство, необходимость «провести по Уралу вооруженную пограничную черту, которая бы совершенно разделила Башкирию с Киргиз-Кайсацкою степью, и в средине черты сей поставить крепость, долженствующую быть главным пунктом торговых и политических сношений с народами Средней Азии и охранительницею спокойствия всей окрестной страны» [16, с. 8].
Уделив внимание планировке города и его архитектуре, местам отдыха и гуляния горожан, Свиньин сообщает читателю о его экономике и сельском хозяйстве края, о военном контингенте, рассматривает этнический и конфессиональный состав населения.
Очерк стал типовым, традиционным для П. Свиньина травелогом. Помимо перечня объектов описания, традиционно для его путевых очерков присутствуют и умело применяются, чередуясь, сами нарративные манеры: задушевное, личностно окрашенное обращение к читателю; историческое повествование, близкое к летописному; статистические сведения и констатирующие описания; этнографическое описание, в традиции «хожений» отмечающее экзотические приметы местной жизни; слащаво-салонные мифологические аллегории; верноподданический пафос; имперский, национально-державный пафос.
Заканчивается очерк частым у Свиньина-очеркиста предложением о возможном развитии посещенного края, проистекающим из его уникального геополитического расположения: «Если составится торговая компания, то выгоды, имеющие проистечь от оной, немало будут содействовать к процветанию сей страны и в особенности Оренбурга» [16, с. 36].
Основные черты публицистического стиля П. Свиньина
Жанрово-стилевые черты
«Наиболее ярко авторская индивидуальность проявляется в художественных текстах, однако в неменьшей степени она может выражаться в жанрах публицистики, близких к художественному типу изложения» [24, с. 44]. Это утверждение Н.В. Саютиной мы уверенно можем применить и к журналистике XIX в., в частности, к стилевой манере П. Свиньина.
Травелогам П. Свиньина присущи пластичность, гладкость и живость слога, гибкость и мобильность композиции, легкость переходов между композиционными блоками, иконически отражающая само фабульное положение путешественника, передвигающегося в познаваемом и описываемом пространстве. Его описания посещенных городов и регионов всегда разносторонни, многоаспектны, и если предвзяты, то лишь в самой общей своей основе, заложенной уже в первом выпуске «ОЗ», еще не мыслящихся ни как периодическое издание, ни даже как первая часть книжной серии: «Признаюсь, не умею быть равнодушным при виде таковых предметов, не могу с модным нынешним хладнокровием взирать не необыкновенное, тем более на людей необыкновенных и еще более -- Руских» [25, с. 59].
Книги и очерки Свиньина насыщены информацией -- именами, фактами, числами, в силу чего производят впечатление серьезности и убедительности. Однако доверять его сведениям стоит далеко не всегда: «Считавший себя патриотом-эрудитом, много размышлявший на историко-географические и историко-этнографические темы, Свиньин часто впадал в крайности, искажал реалии, оказывался сторонником «народной» этимологии. И это вызывало насмешки современников» [3, с. 22].
Тексты Свиньина много проигрывают от полного отсутствия в них звучащей речи персонажей -- монологов и диалогов; создается впечатление о том, что его мир -- мир видимый, но не слышимый; что в его мире даром связной речи (и то не звучащей, а пишущейся) обладает лишь свиньинский повествователь-травелоггер.
К сожалению, в стилистике Свиньина полностью отсутствуют элементы хотя бы сглаженного комизма, столь приятно для читателя разнообразящие повествование в лучших русских травелогах, начиная с «Писем русского путешественника» (1791-1792) Н. Карамзина.
При этом порой «литературность», насыщенность поэтизмами его публицистической речи доходит до нестерпимой выспренности (ее функции в текстах Свиньина будут рассмотрены ниже).
В жанровом отношении травелоги Свиньина содержат в себе элементы будущих жанров репортажа, зарисовки, аналитической статьи.
Образ повествователя -- межкультурного медиатора Российская печать приобретает культурно-просветительскую функцию уже вскоре после возникновения отечественной прессы, и Свиньин освоил эту нишу журналистики одним из первых: «в России, где первая газета была мероприятием исключительно государственным, казенным, уже через несколько десятилетий после ее запуска стали преобладать издания... просветительские» [26, с. 10].
Современный исследователь так определяет родство просветительской деятельности и журналистики как социального института: «в высшей степени актуальной оказывается в современный период интенсификация кросскультурной просветительской деятельности, к которой имеет непосредственное отношение журналистика. Она не просто способствует распространению культурных ценностей, выступая в качестве организатора массовых информационных потоков, но и обладает возможностями участвовать в диалоге культур как активная творческая сила» [27, с. 3].
Это определение вполне применимо и к случаю Свиньина (качественно, если не количественно: в его времена вряд ли возможно было говорить об «информационных потоках»). Уже в самом начале своей публицистической деятельности Свиньин отыскал для нее магистральное направление, а для себя -- нишу, образ, функцию и роль в литературно-журнальном мире: медиатора, посредника-просветителя, делающего возможным межкультурный (обоюдонаправленно -- между Россией и Америкой, Россией и Европой [28-30]) и внутрикультурный диалог (между русским читателем и огромной Россией). Окончательный переход от первой модели ко второй был провозглашен в Предисловии к книге «Отечественные записки» 1818 г. (в следующем году продолжившейся книгою с таким же названием и указанием «Часть вторая», а через год -- первыми книжками одноименного журнала): «Путешествие по чужим краям с некоторою наблюдательностию, сверх многих преимуществ, полезно для Рускаго всего более тем, что по самому легчайшему сравнению своего отечества с другими Государствами, во многом нравственном он должен будет отдать справедливость первому, и если пагубное иностранное воспитание, стремящееся в нас охладить любовь и уважение ко всему Рускому, и сделало его, по несчастию, пристрастным к чужеземному, то почтение, отдаваемое во всех краях света имени Рускаго; уважение, выгоды и ласки, оказываемые ему единственно за счастие быть Руским -- невольным образом возгоржают его, заставляют полюбить свое отечество и изучить, откуда происходит сие равнодушие, сия скромность соотечественников его к достоинству своему?» [31, с. I-II].
На глазах у читателя, выворачивая синекдоху наизнанку, Свиньин добивается небывалого эффекта: заявленный в начале образ собирательного «Русскаго» (звучащий по-державински, подобно гимну--«Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс!»: так же торжественно, но и так же обобщенно) -- перетекает в образ самого Павла Свиньина, вернувшегося в Отечество: «Возвратясь в свою отчизну, Руский горит пламенем узреть памятники славы своего отечества, познакомиться с соотчичами своими, и благословляет благодетельную руку Вельможи-Патриота, доставившего ему случай обозреть некоторую часть России, снявшую с его сердца камень, его тяготивший» Сноска к словам о «Вельможе-Патриоте» прямо называет очередного неудавшегося кандидата в покровители для Свиньина -- «покойнаго Фельдмаршала Князя Николая Ивановича Салтыкова». [31, с. III-IV].
Важно видеть, что искусный автор этого Предисловия ухитряется обратить величественную фигуру «Рускаго» -- «Росса» в свой собственный перифрастический псевдоним, уменьшая лишь масштаб фигуры, но не концентрацию пафоса. «Руский» -- Свиньин, отправляясь в путь с первых, еще по-римски пронумерованных страниц возникающего журнала, принимает на себя обязательство руководствоваться национальным сознанием (а в действительности -- выговаривая себе право быть его глашатаем, если не лидером), и впоследствии в его текстах невозможно уверенно провести границу между истинной любовью автора к своей стране и ее людям -- и точно найденной речевой маской (см.: [32]).
Позиция автора/путешественника/повествователя по отношению к читателю была определена П. Свиньиным еще за границей: это -- посредник в межкультурном или внутрикультурном диалоге, использующий зрение для получения впечатлений, а слово -- для передачи их читателю. В бытийной своей основе этот образ мыслился как добровольный посланец читателя, постоянно доказывающий ему свою нужность и полезность.
Психологический портрет повествователя размыт, лишен индивидуальных черт, -- набор его способностей и действий в тексте строго ограничен миссией, функцией, посланничеством. Схематичный и условный образ восторженного патриота-передвижника из очерков и книг П. Свиньина (начиная с «Поездки в Грузино») несравним по степени глубины и индивидуализированности с образами повествователя ни карамзинских «Писем русского путешественника», написанных тридцатью годами раньше, ни гончаровского «Фрегата «Паллада»», созданного тридцатью годами позднее, ни стерновского «Сентиментального путешествия по Франции и Италии», ставшего текстом-истоком множества травелогов: «Травелог, отталкиваясь от Гомера, восходит к «Сентиментальному путешествию» (1768) Лоренса Стерна. Это было совершенно новое явление в литературе и культуре. Если до него на первый план выступало описание страны, нравов и обычаев, архитектурных сооружений и т.д., то Стерн во главу угла поставил отношение человека к увиденному» [33, с. 125].
Возвышенность слога
Если присвоением себе имени «Рускаго» Свиньин объявлял себя нравственным авторитетом в глазах читателя, то употребление превосходных степеней сравнения, восклицаний и восторженных оценок служило формой эмоционального воздействия на читателя, заставляя его признавать описываемое чем-то из ряда вон выходящим. Между тем возвышенный слог подчас вступал в контрастное соседство, иногда в почти комическое противоречие и со стилистикой травелога, и с самим предметом описания, порою весьма прозаичным -- коровой на лугу или бокалом со сливками.
«Луга покрыты многочисленными стадами, кои то небрежно отдыхают после роскошной трапезы, то смотрятся в тихия воды Волхова, или, стоя в молчании по одиначке, прислушиваются, кажется, к приятным звукам свирели их юнаго стража, или в неге и на воле резвятся между собой» [14, с. 19-20].
«Не упустите осмотреть теплицы, огороды и другие хозяйственные заведения: в них так чисто и порядочно, что даже при сравнении с Английскими -- находишь некоторые преимущества, особливо на щет вкуса. Отдохнемте в молочне и прохладимся свежими густыми сливками. Нам подадут их в граненом хрустале, который еще придаст аппетиту. Стены молочни украшены портретами идеальных красот в очаровательных формах и положениях!» [15, с. 69].
«При въезде в город приятно видеть точную правильность кварталов и улиц; чистоту сих последних, которые по сухости грунта вместо мостовых усыпаны только песком; пленительную опрятность домов, большею частию деревянных, оштукатуренных; начало великолепного каменного тротуара на большой улице и ряды молодых деревьев, насажденных перед домами» [16, с. 14].
«Весьма ошибется тот, кто подумает, что Музы бегут от сего уединенного края, окруженного хищными, скитающимися ордами Монголов: -- напротив, я нашел здесь счастливого питомца Аполлона: г. Крюков, горный чиновник, обучающий Маркшейдерскому искусству, в часы отдохновения беседует с Парнасскими девами, и прекрасный талант его в стихотворстве известен из многих обращиков, помещенных в Вестнике Европы» [34; 35, с. 151-152].
Переводя описание от военного госпиталя к образовательным учреждениям города, повествователь также обращается к образам древнегреческой мифологии, и столь же неуклюже:
«От Эскулапова храма позволим себе обратиться к благодетельным Музам. Не достойно ли замечания, что и в пустынном Оренбурге имеют они усердных своих жертвоприносителей?» [16, с. 25-26].
В описаниях же событий истинно значительных -- приведем в пример повествование о крещении Руси -- Свиньин полностью снимает стилевые ограничения и воспаряет в травелоге до высот церковнославянского слога.