Эмоциональные концепты «плач» и «смех» в дискурсе носителя народно-речевой культуры
Светлана Сергеевна Земичева
Abstract
EMOTIONAL CONCEPTS “CRYING” AND “LAUGH” IN THE DISCOURSE OF THE FOLK-SPEECH CULTURE KEEPER1
Svetlana S. Zemicheva
Tomsk State University, Tomsk, Russia
The study is performed with the aim of reconstructing the worldview of the informant - a traditional folk culture representative, the application of a cognitive-discursive approach to linguistic analysis of transcribed discourse of spontaneous speech determines its novelty and relevance. The reliability of the results is ensured with a considerable amount of speech material (more than 300 utterances). The particular attention is given to evaluative contexts, the analysis of which resulted in reconstruction of the value aspect of the speaker's worldview. It was established that in the informant's speech both universal and specific characteristics of the concepts “Laughter” and “Crying” are manifested. As universal characteristics, the relationship of the emotive and perceptual components in the structure of the studied concepts is determined, the prevalence of negative emotions over positive nominations, the inclusion of these concepts in virtue oppositions (i.e. “us” - “them”) is established. The features of the traditional folk worldview were reconstructed, including value of the family, attention to the material side of life, comprehension of animals as creatures of a lower layer in comparison with humans. The following personal characteristics of the informant are revealed: a high level of speech culture and communicative competence, vagueness, self-irony, the desire to harmonize communication.
Key words: linguistic person studies, emotional concept, laugh, crying, folk-speech culture, everyday speech, discourse-analysis.
Аннотация
концепт плач смех речевая культура
Эмоциональные концепты «плач» и «смех» в дискурсе носителя народно-речевой культуры
Светлана Сергеевна Земичева
Томский государственный университет, г. Томск, Россия
Работа выполнена на материале расшифровок естественной речи носителя традиционной народной культуры, что определило новизну проведенного исследования. Его актуальность обусловлена применением когнитивно-дискурсивного подхода к анализу текстов с целью реконструкции картины мира информанта. Достоверность исследования обеспечивается значительным объемом речевого материала (более 300 высказываний). Особое внимание уделяется оценочным контекстам, изучение которых позволило описать картину мира носителя народной речевой культуры в ценностном аспекте. Установлено, что в речи информанта проявляются как универсальные, так и специфические характеристики концептов «Плач» и «Смех». В качестве универсальных определены взаимосвязь эмотивного и перцептивного компонентов в структуре рассматриваемых концептов, преобладание номинаций негативных эмоций над позитивными, включенность этих концептов в ценностные оппозиции (например, «свой» - «чужой»). Реконструированы особенности картины мира носителя народно-речевой культуры: ценность семьи, внимание к материальной стороне жизни, отношение к животным как существам низшего порядка по сравнению с человеком. Выявлены индивидуально-личностные черты информанта: высокий уровень речевой культуры и коммуникативной компетенции, некатегоричность, способность к самоиронии, стремление к гармонизации общения.
Ключевые слова: лингвоперсонология, эмоциональный концепт, смех, плач, народно-речевая культура, бытовая речь, дискурс-анализ.
Введение
Заявленная тема разрабатывается в рамках масштабного проекта по изучению феномена диалектной языковой личности Веры Прокофьевны Вершининой (1909-2004), русской, малограмотной крестьянки, коренной жительницы с. Вершинино Томского района Томской области. Источником материала послужили расшифровки спонтанной речи информанта, записанной Е.В. Иванцовой и Л.Г. Гын- газовой в полевых условиях. Использовались также данные словаря, фиксирующего индивидуальный лексикон (ПСДЯЛ).
Исследование проведено с опорой на лингвоперсонологический подход, при котором в центре внимания оказывается «человек говорящий» - конкретная языковая личность. Он востребован в работах как отечественных [Гынгазова, 2007; Иванцова, 2002; 2014; Казакова, 2007; Ружицкий, 2017; Соломина, 2013; и др.], так и зарубежных [Asahi, 2009; Johnstone, 1996] ученых. Особенностью реализации этого подхода томскими диалектологами является недифференциальное описание лексикона диалектоносителя (учитываются как локально ограниченные, так и общерусские элементы).
Цель статьи - реконструировать фрагмент картины мира носителя народно-речевой культуры, представленный концептами «Плач» и «Смех».
Работа продолжает исследование эмоциональной лексики в идиолекте В.П. Вершининой, начатое под руководством Л.Г. Гынгазовой (см.: [Борисова, 2012; Васильченко, 2015]).
Плач и смех - психофизиологические реакции, поэтому в семантике соответствующих единиц можно выделить два компонента: 1) эмоция (радость, печаль); 2) внешнее проявление эмоции (звуки, мимические движения, выделение слезной жидкости). Наличие в семантике номинаций смеха и плача компонента `эмоция' позволяет рассматривать их как репрезентанты эмоциональных концептов.
Данные обозначения изучались в разных аспектах, как правило, на материале литературного языка [Казарина, Аль-Хаснави, 2013; Крейдлин, Переверзева, 2011; Попова, 2015; Ружицкий, 2017]. Работы, посвященные анализу этих единиц в диалектной речи, немногочисленны. Описаны, в частности, обозначения плача на материале донских говоров [Григорьева, 2009], архангельских говоров [Савельева, 2011], русских говоров в целом [Бук- ринская, Кармакова, 2013]. В статье Л.Н. Ко- берник рассматривались метафорические номинации плача в одном из сибирских говоров [Коберник, 2012]. При этом все вышеназванные диалектологические исследования выполнены в рамках структурно-семантического подхода на основе имеющихся словарей. Анализ функционирования данных единиц в бытовой речи на обширном текстовом материале, насколько нам известно, не проводился, чем обусловлена новизна настоящей работы.
Представление об оппозиции «плач» - «смех» в традиционной культуре дано в словаре «Славянские древности», где указано, что эти действия в народной традиции выступают как форма ритуального поведения, и описана их роль в славянских обрядах [Белова, 2012; Толстая, 2012].
Под термином «концепт» в данной статье понимается «оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга (linguamentalis), всей картины мира, отраженной в человеческой психике» [Кубрякова, 1996, с. 90].
Эмоциональный концепт, по Н.А. Красав- скому, представляет этнически, культурно обусловленное сложное структурно-смысловое ментальное образование, вербализованное средствами языка и функционально замещающее человеку в процессе рефлексии и коммуникации однопорядковые предметы, вызывающие пристрастное к ним отношение человека [Красавский, 2001, с. 29].
Исследование проведено с применением методики дискурс-анализа бытового диалога, апробированной зарубежными лингвистами [Ebtekar, 2012; Johnstone, 1996]. Она применялась также О.А. Казаковой при анализе жанров, используемых языковой личностью [Казакова, 2007].
В данной статье материал ограничен вербальными единицами (глаголами смеяться, хохотать, плакать, реветь, их дериватами и синонимами); анализ невербального поведения языковой личности проводится лишь в единичным случаях и в будущем может стать основой самостоятельного исследования.
Результаты исследования
Концепт «Плач»
В анализируемом лексиконе зафиксировано 30 номинаций плача2 в 208 контекстах. Самым частотным является глагол плакать (168 употреблений).
Субъектом плача чаще выступают другие люди (75 % примеров), реже - сам информант (25 %). Обычно субъект действия - женщины (90 % примеров), однако есть упоминания мужского и детского плача.
Для реконструкции исследуемого фрагмента картины мира диалектоносителя значима классификация высказываний на основе признака «причина плача».
Как правило, слезы вызваны смертью родственников. Примеры весьма многочисленны (26 текстов). В некоторых случаях они представляют собой детализированные рассказы3:
(1) В сорок восьмым году она [мать] умерла у нас восемнадцатого апреля. Всё как счас гляжу: пошла к им... - ну я тут жила, Степан жил тут... Ну и... пошла к им, иду, пла-ачу, а он: «Ты не плачь, не плачь! Ну чё плакать, ну чё? Болела она...» А я прям упала на кровать и реву рёвом. Он меня уго- ва-ариват-уговариват: «Не плачь». Теперь хоть заревись,нихто не уговорит ничё. Одна себе плачу, плачу...;
(2) Ох, как она ревела - вижже 'ла прям! Вот так: « У-у-у!» - изо всёй силы. Кода стали закрывать-то это [гроб], она прям никак: прямо её до'ржут её прям все, она дак: «Дайте я хыть маленько ешо погляжу!» [Собиратель: Один сын?] Один был. Мальчик.
В приведенных примерах номинации плача сочетаются с глаголами движения (пошла, иду), обозначениями физического проявления эмоций (упала на кровать, до 'ржут), междометиями (Ох, У-у-у), употреблены в конструкциях с прямой речью, что делает описание действия наглядным. Интенсивность переживания передается с помощью разноуровневых средств: фонетических (протяжка гласных: пла-ачу, угова-ариват), словообразовательных (заревись),лексических (синонимы: ревела, вижжела; частицы: прям, прямо, дак), фразеологических (реву рёвом, изо всёй силы), синтаксических (повторы: не плачь, не плачь; плачу, плачу). Такие ярко окрашенные эмоциональные фрагменты, как правило, встречаются в рассказах о смерти ближайших родственников - детей, родителей.
Однако возможно проявление сочувствия и по отношению к незнакомым людям, что указывает на восприятие смерти вообще как трагического события. В таких примерах в большинстве случаев речь идет о гибели молодых людей:
(3) [В ответ на рассказ односельчанки о гибели племянника:] Жалко всё равно. [Односельчанка: Это бы жа... [лко] только родне, а так-то...] Дак а чё... дак, во'споди, пошто'? Я его не видала, не знаю - всё равно жалко. Всё равно жалко, у меня слёзы прямо.
В то же время смерть пожилого человека воспринимается скорее как норма. При этом противопоставляется естественная и насильственная смерть:
(4) Я плакала прям об ей [пожилой односельчанке, подруге], ши'бко плакала. Мне не жалко, что она умерла, ну года подошли - умерла. Мне жалко, что её так, смерть-то така'... убить, надо же Татья- не-то [дочери] было!
Убийство матери оценивается как грубое нарушение этических норм, разрушение базовых человеческих ценностей.
Плач как эмоциональное проявление человека вписан в систему поведенческих норм. В частности, он обязателен в похоронном ритуале. Внимание говорящего к соблюдению данного обряда подтверждается цитированием похоронных причитаний односельчан:
(5) Ши'бко она плакала, Надя. Валя не так плакала. Только... «О'споди! Осталась я с де'точкими со своими». А эта: «Зачем в Бело'ву поехала? Может, в тру'дну минуту тебе бы, мама, помо 'чь надо было».
Для обозначения обрядового голошения наряду с глаголом плакать используются и специальные единицы (при'чет / причёт, прививать, голосить):
(6) [Собиратель: А у гроба как-то специально причитали?] Ну она так плакала: «Ой, мамочка! Родна' моя кормилица, мамочка! Прости меня за всё. Много я тебе горя принесла». Она же ребёночка принесла в девках, Рая-то. Ну а... позор же, как вроде бы. Ну хто-то мне говорил, что она, говорили, нихто' там, привыва 'ла ешо' [на похоронах] : «Спасибо тебе, что пособи'л мне малых детушек поростить».
С.М. Толстая отмечает, что в восточнославянской традиции оплакивание умерших - преимущественно женская обязанность [Толстая, 1999, с. 141], однако в дискурсе В.П. Вершининой есть упоминания мужского плача:
(7) [О муже умершей сестры] Как давай рёвом реветь! <...> Да с причётом прям: «Да никогда- то она меня не ревновала! <...> Да чё ты меня оставила, Прокофьевна, идного оставила!» Ну вот так.
Как видно из примеров (5), (6), (7), в речи жителей села сохраняются некоторые элементы традиционных похоронных плачей, речевые формулы и клише, восходящие к фольклорной традиции (родна' моя кормилица; малые детушки). Звучат канонические жанровые мотивы благодарности умершему, сожаления, просьбы о прощении, подчеркивается одиночество, покинутость живых. В то же время включение в ритуальный текст фактов жизни конкретной семьи индивидуализирует его.
В единичном контексте упоминается ритуальный плач по политическому деятелю:
(8) Мы дак плакали [когда умер Брежнев]. Шура [сестра] дак изо всёй силы плачет, а я маленько.
Можно предположить, что это действие воспринимается информантом как не вполне искреннее.
Близкой к ситуации смерти является ситуация поминовения усопших:
(9) А'ли год [о годовщине смерти сына] ему было, ли сколь было - я ши'бко поплакала на мо- ги'лкав-то...
Однако номинации плача актуализируются в связи с ней значительно реже (3 примера).
В некоторых случаях причиной плача является болезнь родственников. Несмотря на ограниченное количество примеров (всего 4), они весьма выразительны, поскольку говорящий подчеркивает ценность семьи, родственных связей:
(10) «Перелом, че'люзди, в больницу поло'- жили» [племянницу]. Ой, я прям плакала, дня два плакала! Жалко всё равно своё.
Среди регулярно упоминаемых причин плача можно назвать расставание с близкими (7 примеров):
(11) Бутылку взяла да и пришла [односельчанка] к Рае, с бутылкой: «Не знаю, куды' деваться!» Сама, гыт, чуть не рёвом ревёт, плачет. Что увезли эту [отец забрал внучку, долго жившую в деревне с бабушкой].
Частный случай такого расставания - призыв в армию или на войну, представляющий особый культурный сценарий: