Понятно, что это «противоречие» не является таковым для специалистов, но часто звучащее в СМИ и из уст политиков утверждение о том, что «международные преступления срока давности не имеют», имеет свое воздействие на обывателей.
Для того, чтобы судить конкретных людей за совершение международных преступлений, нужно их иметь на скамье подсудимых. А для этого нужно или разрушить государство, как это произошло с СФРЮ, либо дождаться, пока в нем не сменится политический режим. И то, и другое обычно занимает время, сопоставимое со временем смены человеческих поколений, поэтому «Гаага умеет ждать». «Срок давности» тем самым приобретает иное значение, мутируя в сторону «срока ожидания», что не может не сказываться на общественной морали - срок давности «расходуется» не на поиски преступника (он или они, как правило, всем известны), а на ожидание смены политических обстоятельств. «Привлечение к уголовной ответственности по истечении определенного срока превращается в неоправданную месть и поэтому теряет смысл и необходимость с точки зрения общей и специальной превенции, хотя объективно совершенное лицом деяние полностью не утратило своей общественной опасности. Кроме того, совершенное действие или бездействие со временем утрачивает общественный резонанс, оно сглаживается в памяти людей, и ворошить его вновь бессмысленно с точки зрения гражданского правосознания» [8, c.455].
В наш век «короткой памяти» сказанное, однако, вряд ли относится к международным преступлениям. Международные преступления, в том числе притворные, впечатываются (или их впечатывают) в групповые матрицы надолго. «Память о голодоморе - это «нациетворческий элемент», «фундаментальная ценность, объединяющая общество, связывающая нас с прошлым, без которого не может сформироваться единый государственный организм ни сейчас, ни в будущем», - заявил патриарх украинства, руководитель местных униатов гражданин США Любомир Гузар» [9].
Дополнительную сложность создает для обывателей вопрос о том, когда же именно то или иное международное преступление становится таковым - с момента присоединения того или иного государства к тому или иному международному документу, устанавливающему ответственность за международные преступления, с момента вступления этого международного документа в силу или с момента вступления в силу соответствующей статьи национального уголовного закона. Хотя доктринально верно последнее, данное разнообразие возможных вариантов ответа также используется с политическими целями.
Вот один из примеров логичных рассуждений на указанную тему: «Если обусловливать правомерность квалификации действий, подпадающих под состав этого преступления на формальном основании договорного признания термина, то тогда возможность такой квалификации пришлось бы ограничить не только актами геноцида, совершенными после принятия Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, но и кругом государств, подписавших и ратифицировавших ее. Юридическая и политическая нелепость такого предположения очевидна. Таким образом, вопрос о термине и связанный с ним вопрос о юридической квалификации актов геноцида, совершенных до принятия Конвенции, или же совершенных после ее принятия государствами, не подписавшими или не ратифицировавшими конвенцию, приобретает принципиальное значение» [10].
Расследование и судопроизводство в части международных преступлений может вестись как национальными следственными органами и судами, так и международными судами - как МУС, так и специально созданными судами, например, МТБЮ. При этом, согласно ст. 1 Римского Статута, МУС «дополняет национальные системы уголовного правосудия». Поэтому помимо даты вступления в силу той или иной статьи национального уголовного закона, криминализующей то или иное международное преступление, важной оказывается еще как дата вступления в силу Римского Статута, так и дата присоединения к нему того или иного государства, так как ст. 11 Римского Статута «Юрисдикция ratione temporis» гласит, что:
«1. Суд обладает юрисдикцией только в отношении преступлений, совершенных после вступления в силу настоящего Статута.
2. Если какое-либо государство становится участником настоящего Статута после его вступления в силу, Суд может осуществлять свою юрисдикцию лишь в отношении преступлений, совершенных после вступления в силу настоящего Статута для этого государства, если только это государство не сделает заявление согласно пункту 3 статьи 12».
Но и на этом перечень проблем, связанных с действием во времени уголовного закона в отношении международных преступлений, не заканчивается. Так, например, согласно ч. 2 ст. 5 Римского Статута «Суд осуществляет юрисдикцию в отношении преступления агрессии, как только будет принято в соответствии со статьями 121 и 123 положение, содержащее определение этого преступления и излагающее условия, в которых Суд осуществляет юрисдикцию касательно этого преступления. Такое положение сообразуется с соответствующими положениями Устава Организации Объединенных Наций».
Определение агрессии было дано ГА ООН в одноименной резолюции 14.12.1974 г., притом, что еще в 1923 г. агрессивная война была объявлена международным преступлением Лигой Наций. На этом примере видно, что составы международных преступлений все еще дорабатываются, как «в работе» находится и сам каталог международных преступлений. Ведь все международные преступления - суть продукты прошлого века.
1.4. Проблемы подсудности
Из приведенного выше явствует, что международные преступления подсудны компетентным национальным судам, МУС и специально созданным судам (трибуналам). Вместе с тем, однако, довольно часто в отношении международных преступлений решения принимаются как некомпетентными национальными судами (судами, не рассматривающими уголовные дела, прежде всего административными и общегражданскими), а также некомпетентными международными судами, в частности, ЕСПЧ.
Так, в частности, в решении ЕСПЧ по делу «Kolk and Kislyiy against Estonia» суд «установил» следующее: «Суд отмечает, что Эстония потеряла свою независимость в результате Договора о ненападении, заключенного Германией с СССР (известном также как Пакт Молотова-Риббентропа) 23 августа 1939 г., и секретных протоколов к нему. В июне 1940 г. советские войска вторглись в Эстонию. Законное правительство страны было свергнуто и силой установлено советское управление. Тоталитарный коммунистический режим проводил широкомасштабные и систематические акции, направленные против эстонского населения, например, осуществил депортацию около 10 тыс. человек 14 июня 1941 г. и более чем 20 тыс. человек 25 марта 1949 г. После германской оккупации в 1941-1944 годах, Эстония оставалась под властью Советского Союза до восстановления независимости в 1991 г. Поэтому Эстония как государство временно не могла выполнять свои международные обязательства» [11].
Данное «решение», изложенное в мотивировочной части, явно не входит в компетенцию ЕСПЧ, однако используется политиками в качестве «доказательства» факта оккупации Эстонии со стороны СССР в 1940 г. Согласно ст. 34 Европейской конвенции о защите прав и основных свобод человека «Суд может принимать жалобы от любого физического лица, любой неправительственной организации или любой группы частных лиц, которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или в Протоколах к ней» [12]. ЕСПЧ - страж указанной конвенции, и только, поэтому не вправе выносить решения по уголовным делам.
Помимо собственно проблемы ненадлежащей подсудности следует обратить также внимание на спорную с точки зрения уголовного права компетенцию Совета Безопасности ООН. Так, согласно ст. 39 Устава ООН «Совет Безопасности определяет существование любой угрозы миру, любого нарушения мира или акта агрессии и делает рекомендации или решает о том, какие меры следует предпринять в соответствии со статьями 41 и 42 для поддержания или восстановления международного мира и безопасности».
Что, с точки зрения уголовного права, представляет собой эта компетенция? Является ли она исключительной? Является ли решение СБ ООН об «определении существования акта агрессии», например, преюдициальным для того же МУС?
Официальный сайт ООН дает следующую общую информацию: «Круг ситуаций, определявшихся Советом Безопасности как создающие угрозу миру, включает такие связанные с конкретными странами ситуации, как межгосударственные и внутригосударственные, или внутренние, конфликты с региональными или субрегиональными последствиями. Кроме того, в качестве угроз международному миру и безопасности Совет Безопасности определял такие потенциальные или общие угрозы, как террористические акты, распространение оружия массового уничтожения и распространение и незаконный оборот стрелкового оружия и легких вооружений. Круг ситуаций, определявшихся Советом Безопасности в качестве ведущих к нарушению мира, более узок. Совет Безопасности квалифицировал в качестве нарушения мира только ситуации, связанные с применением вооруженной силы. Лишь в очень немногих случаях за все время своего существования Совет Безопасности определял существование акта агрессии со стороны одного государства в отношении другого» [13].
Из данной общей информации (детальная информация содержится в Справочнике по практике СБ) видно, что в «компетенцию» СБ ООН входит и «определение» (обратим внимание также на использование термина «квалификация») таких преступлений, как «террористические акты, распространение оружия массового уничтожения и распространение и незаконный оборот стрелкового оружия и легких вооружений». Следует отметить, что данные преступления не подпадают под юрисдикцию МУС.
Из несудебных акторов следует отметить также Международный Комитет Красного Креста (МККК) и его «право классифицировать военные конфликты, определяя их категорию» [14]. Данное обстоятельство принципиально, например, при квалификации военных преступлений.
Помимо некомпетентных судов есть прецеденты рассмотрения дел по международным преступлениям и вовсе незаконными судами. Здесь уместно вспомнить о так называемом Трибунале, организованном британским философом и общественным деятелем Бертраном Расселом, который поставил вопрос о необходимости выработать и определить позиции мирового сообщества в отношении политики США во Вьетнаме. Данный трибунал, который провел два заседания в Стокгольме и Роскильде, не имел властных полномочий, но, тем не менее, к его заседаниям были привлечены американские солдаты, вьетнамские граждане, журналисты, историки и многие другие, что позволило зафиксировать и установить масштабные преступления против гражданского населения Вьетнама. Трибунал обратился к США с призывом принять участие в его деятельности и публично отстаивать свои интересы. И при этом участники Трибунала отдавали себе отчет в том, что у них нет соответствующих возможностей признать ответственность именно США, как государства, и применить к ним санкции. Поэтому задача его состояла в том, чтобы пробудить общественное сознание и призвать гражданское общество к большему вниманию и контролю над органами государственной власти. Однако сам Б. Рассел полагал все недостатки такого Трибунала (отсутствие полномочий) именно достоинствами, так как в таком случае можно было провести независимое расследование и дать независимую оценку событий, т.е. отсутствие полномочий стало гарантией независимости Трибунала. Трибунал указал на некоторую предопределенность расистских воззрений американских солдат и геноцида во Вьетнаме. По мнению Б. Рассела, это связано с тем, что США не ратифицировали Женевскую конвенцию [15].
1.5. «Отсутствующие» преступления
Международные преступления, как вид - явление относительно недавнее, и развивающееся довольно неспешно. Выявление новых угроз международному правопорядку, накопление политической воли и решимости для «осуждения» выявленных угроз, дебаты юристов, написание текстов конвенций, ратификация конвенций, перенос положений конвенций в национальные уголовные законы - все это занимает изрядное время. Вместе с тем, однако, некоторые общественно-опасные явления, вполне достойные «осуждения», так и не получают последнего, в результате чего не являются на сегодняшний день формальными преступлениями.
Например, такое очевидно общественно-опасное деяние, покушающееся на основы международного права, как кража гражданства у граждан Латвийской и Эстонской Республик в начале 90-х годов прошлого века. Это действие было совершено в нарушение ст. 15 Всеобщей декларации прав человека: «1. Каждый человек имеет право на гражданство. 2. Никто не может быть произвольно лишен своего гражданства или права изменить свое гражданство». Риторика вокруг этой кражи ведется в основном о «ликвидации института безгражданства», но при этом сама кража не рассматривается как международное преступление, а преступники не только не понесли наказания, но и постоянно извлекают из данной ситуации политическую прибыль.