Постепенное сближение оседлости и номадности
Мы, находясь в экзистенциальном поле, всегда стремимся определить возвышенную душу, полноту душевных возможностей. То есть мы всё-таки хотим выявить, какое из двух состояний лучше. Если хоть один из номадов вызывает восхищение, надо допытаться, почему. Во-вторых, нас интересует то, что номад, то признавая, то отрицая в себе имплицитное несчастье, видит худшее несчастье в оседлости. Нас интересует разрешить этот спор.
Номадизм вызывает к себе большую симпатию и даже зависть. Человеку в другом человеке кажется прекрасным наиболее естественное; под естественным понимается наиболее подобающее по природе, то есть истинное; некрасив обман, безобразна ложь. В чем природность номадизма? Номадизм манифестирует откровенность, предпочтение признанной бессмысленности вместо непризнанной, вместо мещанского быта и морали - откровенность чувств, воспалённую страсть к жизни и, наконец, некоторую надежду на вознаграждение номадности в окончании её становления. Мы сочувствуем номаду, потому что восстание против фальши и вульгарности, кажется, извечно и подлинно, - ведь это отлично, если душа не принимает того, чего она не достойна и возвышается над низменным. Номадический человек представляется человеком в духовной наготе, который отстранился от современности и её временных черт: политики, войн, экономики, типов. Только в черте социального человечество прогрессирует, с каждой эпохой приобретая новый вид, но когда номадное начало отталкивает человека от современности, он остается сам по себе. Номад в любое историческое время одинаков, тогда как оседлый век от века меняется. Поскольку номад ? самый распространенный тип в истории, и это доказывает его реальность, нефальшивость, наша симпатия к нему небеспричинна. С. Кьеркегор считал номадность до такой степени естественным состоянием души, что "вмешательство" Бога в экзистенцию не просто изменяло суть экзистенции, а изменяло её, создавая парадокс с действительностью (естественное состояние человека, существующего в рамках действительности, согласно Кьеркегору - номадизм). В конечном счёте и предсказуемо, что нами предлагается экзистенциальная иерархия, где «дом» занимает место ниже, чем «дорога». И несчастье, утверждаем мы, может быть благородней и возвышенней счастья, но только в том случае, признаемся, если для номада оно неизбежно в силу его причастности к истине. Если только номад допустит на минуту, что он неправ во всём, что его движения никак не соотносятся с истиной, и в самом уничтожающем бессмыслии бессмысленны - он потеряет убеждение в возвышенности своего несчастья и наверняка расхочет быть номадом. Разберёмся здесь в обозначенной проблеме.
Номад не допускает для себя возможности быть в состоянии «дома» потому что тот кажется ему гиблым и застоялым. В ответ, можно быть уверенным, оседлый не отрицает правды номада, но отвергает его самого как крикливого и непонятного. Что такое свобода в пространстве «дома»? - номад уверен, что оседлые люди так называют ту свободу, когда они могут себе позволить то, чего нельзя делать на людях. Что такое безопасность «дома»? - согласно номаду, это трусость и слабость. Дорога своими мыслями крепко связана с домом; настолько, что номаду порой приходится думать, что он есть тот же самый оседлый, только с одним отличием от него - что он решился на один, всего один рывок против быта. Этот аспект - неудовлетворённость собой - достаточно расширившись, заставит номада сомневаться и насчёт «движения самоотречения»: было ли вообще оно таким, как его воображает номад: сущностным, решающим? Вдруг на самом деле его движение было пустой причудой, а из всех застоялых и лживых, он - самый запустившийся? Если он поступает так же, как другие поступают, если мораль его доблестна только на словах, если номадность не одаряет его талантом, то чем он отличается от оседлого? Если бы номад открылся сам себе как оседлый, это значило бы для него потерю самости. Отсюда, может быть, высказывания такого рода: "(сам себе) Ты никуда не отправишься.Опять броди поздешним дорогам, обременённый своим пороком, пустившим корни страдания рядом с тобой".Но на самом деле-нет,номада от оседлого отличает все,до образа мыслей.
Оседлый бы никогда не винил так затейливо себя в не совсем понятных вещах. Из сказанного делаем предсказуемый вывод: номад склонен к рефлексии, оседлый нет.
Решающее значение для номада имеет нежелание быть собой - и отсюда значение непременно созидаемого им идеала себя, берущегося от рефлексии твердого намерения меняться за счёт силы воли. Создаваемый им впоследствии план поэтапного самосовершенствования - наиболее взвешенная часть номадического учения. Его общее место - представление о совершенстве, обретаемом на пути углубления номадности, а именно в углублении трёх связанных пунктов: самопонимания, индивидуализма и свободы. С каждым этапом круг дозволенного номаду становится уже, обостряются культивируемые черты: что прежде огораживало от личной ответственности и создавало химеричную безопасность, самопревозмогается усилием воли.
Движение самопревозмогания во всех случаях осуществляется абсолютно одинаково:
оно совмещает фигуры вражды и запрета: нежелательное свойство отторгается за линию подлинного, его само и всё связанное с ним человек сам для себя запрещает. Принимая ответственность за себя, номад сознательно отторгает нечто неподлинное, в котором решающее влияние имело общество и принимает взамен чисто-индивидуальное, закаляясь в чувстве свободы. Формула самопревозмогания служит прогрессу в трёх пунктах одновременно - как и рассчитано номадом. Вместе с тем необходимо отметить следующие сложности:
1) Номад подвергает себя многочисленным лишениям, прибавляя их к исходной напряжённости номадизма, возникшей на фоне некоего недостатка - предмета неудовлетворённости - то есть ещё одного лишения. Номадический идеал должен быть, напротив, безмятежным перед суетными волнениями здешнего мира и счастливым, ибо то, что мы называем лишениями, согласно теории, не тяготит его и составляет залог его счастья. Но нельзя найти объяснения, как деятельность в одном направлении может ориентироваться на результат, достижимый при движении в обратном направлении: если такого объяснения в самом деле нет, то номадическое самосовершенствование надо признать нездравомысленным и переполненым мистикой. Нездравомыслие номадического проекта самосовершенствования понятнее, если воспользоваться сравнением: станет ли сильным тот, кто раз за разом проявляет слабость?
2) Самодисциплина очерчивает и сужает круг дозволенного, номад ставит себя перед некомфортными условиями, перед риском. В получившейся картине номад не «есть», он - «должен быть» - тут не просто есть парадокс в том, как избавляясь от норм, номад связывает себя ещё более строгой нормой. Мы же исследуем не свободу поступать нравственно, а экзистенциальную свободу самоопределения, которой номад не наделён. Складывается похожая с первым пунктом ситуация, когда, проявляя несвободу несвободного, номад рассчитывает приобрести свободу. В нашей модели, номадности свойственна несвобода движения изначально, из-за чего обретение свободы становится возможным разве что при уходе от номадности в другое состояние. Отсюда следуют два важных вопроса. Является ли «самозаконодательство» тем, что вызывает перемену экзистенциального состояния? И действительно ли «самозаконодательство» номада, настолько сильно напоминая принципы нравственного поведения, всё же пролегает «по ту сторону добра и зла»?
3) Механика психики такова, что когда ломается реальная, формирующая личность ценность, случается кризисное состояние, из которого есть выход в утверждении новой «опорной» ценности. То, с чем можно сознательно разрывать связь - вероятно, есть то, с чем нет существенной связи. Есть всего лишь два случая, когда к «разрыву» действительно прикладывается усилие: когда ценность, с которой рвётся связь, больше, чем о ней думает человек и, как следствие, охватывает площадь больше той, к которой прикладывается усилие, и когда человек расправляется не с ценностью, а застарелой привычкой, не подкреплённой действительным состоянием души. В первом случае достигнутый результат есть не что иное, как психическое самоубийство, во втором случае желаемого результата достичь нельзя. Сложность здесь скрывается в двух вопросах:
i.Есть ли шанс сломить «опорную» ценность, скалясь на неё как на зверя вклетке? Отстранённость, которая возникает при сознательном самодистанцировании от себя самого, расщепляет «Я» как минимум на две стороны. Их противоборство абсурдно: тонущий не вытянет себя за волосы. Представить себе схематично - так «опорная» ценность и есть «Я», значит, и ломать её необходимо, имея перед собой «Я», собранное в целое, но не расщеплённое. Но роль, на которую притязает в этом номад, с успехом выполняет судьба - которая умеет настичь «Я» в собранности. Самостоятельные попытки переоценить «опорные» ценности приводят к усталости. ii.«Самопревозмогание» для номада есть способ самореализации. Мы можем убедиться, что самопревозмогание если само не является ценностью, то является практикой некоторой базовой номадной ценности. Оно, как ни парадоксально, закрывает возможность радикального самопревозмогания. Удивительно, но «самопревозмогание» номада может быть пошлым из-за самомнения, какое номад имеет о себе, когда делает ещё одно усилие «самопревозмогания» - оно и обличает картинность усилия преодолеть себя - далёкого от истинного преодоления. Действительным же совершенствованием для номада было бы преодоление своего желания самопревозмогания ? тоже, в своём роде, самопревозмогание.
Нам не избежать вопроса об изменении экзистенциального состояния, потому что именно к нему приходит любая попытка найти в возможности экзистенции совершенство. Мы выяснили, что к тому или иному решению этого вопроса отсылает номадическое учение. Но не только оно. Большинство людей подозревают и о «пути», и о том, что для них возможна лучшая жизнь и большее счастье. Образ совершенства интересует нас как эталон человеческих качеств, то есть норма - в этой форме образ совершенства одинаков и для оседлого, и для номадного человека, поэтому экзистенциальное понятие «возможности» общезначимо. В него, помимо нормы, вкладывается лента становления. Почему нет? Если у возможного состояния хватает длины, чтобы дотягиваться до нашего действительного состояния и регулировать его, то всякий человек, а не только номад, может ухватиться за ленту и лезть наверх. «Становление» также общезначимо как «возможность»; становление номада через «самопревозмогание» - всего лишь частный случай взаимодействия с порядком души. Поэтому сейчас мы зададимся вопросом, как выстроенная нами на данный момент модель номадизма и осёдлости допускает динамику двух состояний.
Прежде всего, проверим, может ли существовать переход между оседлостью и номадностью. Исследователь Шляков А.В. отмечает, что быт оседлого человека необходимо пересекается с номадизмом, поскольку оседлому ради процветания и достатка приходится выходить за черту дома. [4, с. 22] С точки зрения Шлякова А.В., это означает, что в чертах «дома» сокрыто начало номадизма. В нашей же модели, где «дом» и «дорога» не означают буквально дом и дорогу, нахождение одного состояния в другом имеет смысл, если оно в нём суть не большее, чем возможность. В противном случае оба состояния переливались бы друг в друга, и человек свободно колебался бы в обе стороны, подобно тому, как сомневающийся человек колеблется то в сторону «да», то в сторону «нет». Но мы в самом начале оговорили, что не можем работать с таким непостоянством.
Поэтому мы выстроили модель, в которой каждое состояние полностью изолированно от влияния чего-либо, но само влияет на всю субъективность. Каждое состояние определяет границу того, что человек может сделать, помыслить, почувствовать. Данное состояние ограничивает даже (условно) круг слов, которые человек помнит и употребляет. В одном состоянии нет ничего, что актуально переводило бы его в другое состояние, поэтому переход от одного состояния к другому можно понять как отозвавшееся влияние чего-то трансцендентного душе, чего-то принципиально нового (пример: «Ничто»), которое проникло и повлекло изменения. Это событие происходит по следующей формуле: что-то частное (например, знание) не было встроено во взгляды и не обращало на себя внимание (просто содержалось в памяти) когда вдруг оно захватило всё внимание, а человек сосредоточил своё внимание в ответ, и как оказалось уже позже, когда напряжение внимания ослабло, во всём его существе произошло изменение. Сам переход в такой формуле скрыт, пока что мы находимся в напряжении - это формула невыгодного экзистенциального концепта «прыжка», не объясняющего ничего. Но что в нём зафиксировано действительно истинного: это что от нашей воли зависит со всей решимостью и сосредоточенностью подойти к моменту «прыжка», что составляет задачу и для номада, и для оседлого, так как ничего в самих номадности и оседлости не нагнетает непосредственного, психического напряжения, и вялый человек в любом из этих состояний сможет быть расслаблен и рассосредоточен. Требуется решимость от того, кто не верит в смысл, вписать себя в объединяющий и возвышающий экзистенцию смысл. Также решимость нужна для обратного движения, чтобы снять шелуху такого смысла, который изнутри опустел, перестал существовать. Таково стандартное экзистенциальное теоретическое построение в текущей модели: оно основывается на представлении о том, что причина перехода в событии.
Недостатком текущей модели надо признать то, что мы не можем узнать, что было в начале. Мы не получим ответа, какое в этой системе из двух противоположностей занимает место младенец. В одинаково злополучных условиях большинство детей вырастают номадами, но есть и оседлые. Наоборот, из отличной и счастливой среды время от времени выходит нигилист. Предсказать нельзя, но и отказаться от социологии мы в текущей модели не можем. Действие модели начинается только к тому возрасту самосознания, когда оседлость либо номадность обнаруживаются уже данными, без выбора.