Духовный выбор между оседлостью и номадизмом
Кравцов А.А.
Институт Философии СПбГУ
Актуальность тем осёдлости и номадизма в жизни и в современной философии. Утверждение дальнейшего метода.
Чтобы принять правильное решение, достаточно порой всего лишь назвать вещи своими именами. Уповая на это, я постараюсь трезвым и незамутнённым взглядом заново построить понятия осёдлости и номадизма, поскольку за ними закрепилось в современной философии слишком много смыслов. Многозначность достаточно опасна для каждого, кто чувствует духовное стремление определелиться относительного оседлости и номадизма, поскольку из-за неё замутняется нравственный образ оседлого и номадного человека, а значит, повышается риск ошибиться в ожиданиях и сделать выбор, не ведущий к желаемому.
В том, что говорится в наше время о номадизме, заметна неопределённость: она касается вопроса, явлением какого порядка следует считать номадизм. Тюменский исследователь Шляков А. В. упоминает следующие толкования номадизма: как социальной практики (пять номадных типов по Бауману З.), как мобильности людей и вещей (четыре смысла мобильности по Урри Дж.), как тенденции, пронизывающей многие сферы общественной жизни, в т.ч. современную религиозную жизнь (четыре «режима» номадности по Корминой Ж.В.), как состояния индивидуального бытия (три «скорости» номада по Секацкому А.К.), как глобальных общественных институтов современности (три формы номадизма по Бекареву А.М.). Во всех упомянутых толкованиях номадность определяется не как в остальных. Номадизм относят к роду практик, к роду элементов социального устройства, роду культурных тенденций, роду состояний индивида и роду институтов. Шляков А.В. предлагает разделять толкования номадности по их сути: материальные, социальные и духовные.
Бывает так, что, описывая социальную номадность, исследователь грезит о духовной номадности. Это не так опасно, если учитывать, что социальные факты сами по себе нуждаются в дополнительном объяснении, и определённая исследовательская традиция (а именно социальный номинализм) приемлет такое объяснение, в котором духовная номадность даётся в качестве первоисточника социальной. Напротив, исследователь духовной номадности значительно заблуждается, когда, описывая бытие "номада", думает о материальных или социальных феноменах. Ему так же надо воздержаться от проведения параллелей между одним и другим полем номадности - ведь по меркам современной философии настоящий, реальный кочевник в духовном плане считался бы закоренелым "оседлым" и не имел бы и оттенка от того образа номада, который сформировался в последнее время. Поэтому если мы хотим выяснить, как всё обстоит на самом деле, следует не сбиваться в того пути, который мы выбрали - в данной работе это будет исследование духовной оседлости и номадности.
Но мы не упомянули одно обстоятельство, которое повлияло на ту путаницу, которую мы имеем, когда думаем об оседлости и номадности. Это слова "дом" и "дорога". Они многозначны настолько же, насколько стали многозначны номадность и оседлость, и даже возможно, что именно многозначность первых (дом, дорога) привела к многозначности вторых (оседлость, номадность) - ведь вряд ли найдётся такой человек, который будет уяснять для себя значение понятий номадности и осёдлости не при помощи этих двух слов, а как то иначе. Раз так, то мы и вернёмся к истокам, самому зарождению значений "оседлости" и"номадности", когда поймём, что эти два слова значат для нас. В подтверждёние приведу высказывание Шлякова А.В., в котором "дом" и "дорога" названы архетипами: "К тому же Дом, выступая архетипом оседлости, позволяет приблизиться к пониманию социальной стратегии современного мира - номадизма с его архетипом «Дорога»". В подтверждение - и то, как часто можно встретить в исследовательских работах употребление слов «дом» и «дорога» в косвенной связи с оседлостью и номадизмом, и даже в прямой связи - когда говорят о домашнем быте, чтобы что-то высказать о духовном складе оседлого человека. Раз речь идёт об архетипах (напомню, что словарное определение понятия архетип -"универсальные врождённые психические структуры,составляющие содержаниеколлективного бессознательного, распознаваемые в нашем опыте и являемые, как правило, в образах и мотивах сновидений"),мы можем рассчитывать на то,что выведение архетипа"начистую воду" потребует лишь честности. А когда это будет сделано, однозначно выяснится изначение понятий номадности и оседлости.
Чтобы восстановить границу между номадностью и оседлостью при помощи метафор дороги и дома, надо допустить, что душа находится в настоящем в времени в одном из двух состояний: она номадна или же оседла. Переводя на образный язык, это значит: душа либо находится в дороге (в движении), либо же она успокоена, устроена в доме.
Нас не устроит односложное определение оседлого и номада, какое бывает, когда их выделяют лишь по одной черте. Наоборот, два противоположных состояния должны отличаться во всем - поэтому мы постараемся проложить между ними настолько большое «расстояние», насколько будут позволять наши наблюдения и соображения. Для нас это значит, что мы не остановимся на утверждении, что номад легкомысленный, пока не убедимся, что оседлый обязательно задумчивый - ему в противоположность. философский номадизм осёдлость личность
Достаточно одного из множества различий номадного и оседлого человека, чтобы я мог, опираясь на него наравне с метафорами «дома» и «дороги» приступить к рутинной работе - определению оседлого и номадического полей по их наиболее выдающимся признакам. Важно найти единственную линию, в которой пересекаются плоскости номадности и оседлости, чтобы между ними не установилось привнесённого эмоционально неравенства, когда я отдаю предпочтение одному из состояний, выбирая наугад лучшее, что я могу себе в нём представить и выставляя в то же время напоказ воображаемое уродство другого состояния.
Начнём вот с чего: разве не то делает человека оседлым, когда ему нравится вся обстановка, в которой он живёт? Мы соглашаемся определять оседлого с помощью образа «дома»; но разве скажем мы, что описывается метафорой «в доме» душа того, кто мучается и раздражается на судьбу? - Напротив. Раздражение может быть направлено только к вещи привходящей и, притом, лишней: оно говорит о том, что в бытии человека - раздражающей вещи могло бы не быть. Соответственно, раздражённость (точнее сказать - неудовлетворённость) прокладывает границу между «Я» человека и тем, во что он поневоле погружён в настоящий момент. Человек становится один посреди множества предметов мира, к которым у него есть вынужденное отношение, и он стремится прочь от них. Очевидно, что стремление «прочь» мы свяжем с образом человека «в дороге», противоположную ему удовлетворённость мы свяжем с образом человека «дома».
Впрочем, всякий из нас бывает чем-то недоволен и раздражён - это не значит, что все номады. Чувство удовлетворённости или неудовлетворённости интересует нас, только если оно устойчиво, иначе сказать - постоянно. В душе (или «экзистенции») устойчиво только то, что «закреплено», т.е. присуще её действительному состоянию, а отношение раздражённости (или любое другое отношение) постоянно только когда его объект постоянен. Существует только одна возможность постоянного отношения - это отношение к себе. Так что номад у нас будет тем, кто испытывает неудовлетворённость собой, оседлым же - кто собой доволен. А теперь перейдём к рутинной работе с атрибутами двух названных состояний.
Определение оседлости
Я подобрал ряд свойств, без наличия которых хотя бы в едва ощутимой степени человек не называется «оседлым», поскольку не может быть доволен собой. Мне представляется, что такими свойствами надо считать, во-первых, свободу, во-вторых, безопасность, в-третьих, предстояние перед чем-то, что видится одушевлённым. Наш опыт подтверждает, что тот, кто себе кажется больше скованным, чем раскованным, уязвимым и обнажённым больше, чем неуязвимым и одиноким больше, чем гармоничным и цельным, тот куда больше похож на номада, но точно не на оседлого человека. Чтобы убедиться, что мы корректно причислили названные свойства к осёдлости (назвали их атрибутами оседлости), рассмотрим их поочерёдно, начиная с последнего.
Пред-стояние перед чем-то одушевлённым означает контакт с «другим», где «другой» проявляет участие в нашей субъективности. Момент «одушевлённости» - это активность, исходящая от «другого», а непосредственное свойство оседлого человека - в том, чтобы быть открытым для взаимодействия с Другим. Безусловно, речь идёт не о достоинствах - приветливости, чуткости…, но об онтологической открытости экзистенции, вследствие которой появляется возможность «встречи». Взаимность с «другим» характеризует оседлого человека, и мы проявили бы невдумчивость, назови этот атрибут склонностью искать содружества, сгрудиться с другими, особенно если бы считали это признаком его индивидуальной неполноценности. О «встрече» как концепте как правило ведётся речь как о факторе, провоцирующим изменения в экзистенции, однако многие исследователи пренебрегают тем известным обстоятельством, что не всякая истинная встреча происходит при душевном подъёме и ведёт к положительной перемене - ведь встречаются не с истиной сущего, но с самим сущим, иначе всякая встреча была бы похожа сама на себя. Когда воздействие окружающего «другого» приводит к душевному застою, притуплению чувств, заблуждению - тогда оседлость перестаёт быть заманчивой. В любом случае, обратимся не к тому, какое воздействие оказывает «встреча» на оседлого человека, но к вариантам того, как локализация «одушевлённого» создаёт пространство «дома».
Родина, родной край, родной дом для оседлого человека - по-своему одушевлённые места. Сила, создающая одушевлённое место, исходит от самого оседлого человека, притом без его сознательного желания этот импульс выпускать. Так получается, что душа оставляет «след» там, где происходила встреча с «одушевлённым». Удивительно, что природа принимает на себя этот след, впитывает его, и действительно - чувства человека, эмоционально переживающего близость со своим родным краем, будучи накрепко завязаны с воспоминаниями человека, всё же имеют неповторимую конституцию. Сложно объяснить, откуда возникает достоверность поэтической строки: «О,Русь,ты вся-поцелуй на морозе!», но верным направлением было бы искать яркие оседлые воспоминания, оставившие рябиновую сладость зимнего дня в нашей памяти связанной со всем, что ей сопутствовало - не только с поцелуями родного либо любимого человека, но с теплом на морозе, но также с игривостью, - а игривость в такие дни мы находим в природе, в свете солнца, игре теней, хрусте ледовой корки - ясно, что яркое оседлое воспоминание создаёт картину, где изображена одушевлённость во всём. Встреча оставляет на воспоминании обо «всём» след одушевлённости, но при этом «всё» остаётся неназванным. Поэт же назвал неназванное Русью и этим поразил читателя - потому что недосказанность, томящая читателя, благодаря поэту обрела точное слово и смысл - а это, как правило, и есть то, что поражает читателя художественной литературы.
Во многих культурах существует представление о духах места, о хранителях, покровителях места: лешие, домовые. Домовой - и есть образ дома, когда дом - образ оседлости. Мифология конкретного места указывает на то, что оно кем-то воспринимается как «дом». Бывает, что мифологизируется земля врага; если в народной культуре чужая земля населяется злыми духами, то всё добрые духи должны быть на родине, дома. Достойно внимания, что нельзя встретить чужих духов, пока не обозначены свои, добрые духи. Мифология места, таким образом, свидетельствует не только об одушевлённости места, но и об оседлости её создателей.
В более приземлённом толковании одушевлённости «дом» выступает как место, где царит семейная атмосфера. Это - другой модус одушевлённости, ведь в этом модусе она, в отличие от чувства родины, не сохраняется в памяти, но пропадает, вызывает горечь, одиночество и опустошённость, когда дом пустеет - когда заканчиваются соответствующие отношения с людьми. Итак, одушевлённость места появляется из-за проведённого там оседлого времени; одушевлённость, создаваемая одушевлённостью - это общество, где человек раскрепощён больше, чем закрепощён, а также недосягаем для тревог и ужасов мира больше, чем досягаем. Ещё одно, пока что последнее, выражение одушевлённости - «тайна». Оно отмечалось многими философами от И. Канта до Г. Марселя.
Если понаблюдать за возникновением тайны и чувства тайны, загадки, окажется, что наличность тайны всегда воспринимается как присутствие живого, только скрывающегося живого, прячущегося, а может быть того живого, который загадывает тайну. И «дом» возникает, как ни странно, там, где материя одушевлена тайной. Не только природа, но и время, даже нам принадлежащие мысли в любой точке мира могут обернуться к нам так, что мы увидим в них тайну. В виде тайны предстаёт нечто возвышенное - и мы скорее чувствуем, что нас заполонила полнота экзистенциального состояния «дома», нежели оцениваем тайну эстетически - речь о так называемом «океаническом чувстве». Надо учитывать, что не всякая материя может содержать тайну, и тайне не нужно стоять за объектом эпических размеров, претендующим на бесконечность. Бетонные стены никак воображаются живыми, а тайной бывает и кленовый лист: «солнечный блик на ветке клена ипредчувствие вечного Ты».Конечно,природа лучше и больше всего скрывает«тайны».Несомненный источник тайны - космос. Звезды создают впечатление жизни, а значит, создают впечатление тайны, они недостижимы, они могут скрывать жизнь, обитаемые галактики, они мерцают как живые, и именно растянутое переживание тайны придаёт космосу одушевлённость и тем самым надежду на обретение дома.