В июльском номере «Борьбы за Россию» А. В. Карташев откликнулся на указ митрополита Сергия от 5 мая 1928 г., высланный митрополиту Евлогию 8 июня77, охарактеризовав его, с одной стороны, как продолжение традиции патриарха Тихона, утвердившего митрополита Евлогия на его посту митрополита в Западной Европе и осудившего карловацкий раскол, а с другой -- как необоснованный призыв в лоно своего родного патриархата «под условием обязательства лояльности к советской власти»78. А. В. Карташев поддержал отрицание этого «глупого пункта» митрополитом Евлогием в обращении к пастве 25 июня 1928 г.79, который повторил, что готов «не вмешивать церковь в политику и не обращать церковного амвона в политическую трибуну», но отвергал требование лояльности к советской власти. Тем самым А. В. Карташев открещивался от неприемлемой политики митрополита Сергия, признавая его «формально законным возглавителем церковных дел в <...> Московской патриархии»80.
В конце сентября 1928 г. А. В. Карташев опубликовал второе открытое письмо в адрес митрополита Сергия81, выступая уже не столько от себя лично, сколько от имени евлогиан, представляя их твердыми тихоновцами. Верность принципу патриаршего управления он вновь четко отделял от папизма, так как она не означала признания безгрешности главы церкви, а предполагала возможность его критики на основе принципа соборности. «Имеем законную власть критиковать церковную власть и имеем соборные пути судить ее и смещать, если она неправильно поступает»82, -- подчеркивал историк. Одержимости политическими и шовинистическими страстями епископов, творивших беззаконные автономии и расколы по мотивам «совершенно нецерковным», он противопоставлял свободу церкви от политической зависимости, т. е. от государства, хотя об этом и не говорилось в тексте. Но в нем вполне отчетливо проглядывал принцип центризма, соответствовавший аполитизму патриарха Тихона, которому противопоставлялись обновленцы, шедшие в русле левой политики, и правые карловчане.
Выход для митрополита Сергия А. В. Карташев видел «в твердом и, если придется, мученическом соблюдении линии патриарха Тихона: признавать существующие власти как факт, вне церкви создавшийся, но не унижать ее до служения им»83. Если в записке 10 июня 1926 г митрополит Сергий шел еще по тихоновскому пути, то с 1927 г он «идейно поскользнулся», оценивал его действия историк. По-человечески жалея и митрополита Сергия, и «народ», волю которого он хочет выражать, А. В. Карташев отмечал, что они находятся под гнетом ГПУ, и выдвигал им в качестве примера «соловецких узников».
Ошибочность вмешательства в политику проявилась на практике взаимоотношений с евлогианами: она оказывалась на руку раскольникам-карлов- чанам, которые могли спекулировать на этом. «Вы истинный монах, кроткий и смиренный сердцем», -- обращался к митрополиту Сергию А. В. Карташев, указывая тем самым, что его вмешательство в политику не соответствует ни условиям (тотальный контроль ГПУ), ни выучке («в призрении к политике»), ни личным чертам митрополита. Поэтому в качестве возможностей для него Антон Владимирович признавал либо вернуться на путь аполитичности, либо уйти, уступив «законно и праведно» свое место другому святителю.
Собственная позиция определялась по-прежнему: «Мы, верные чада “тихоновской” церкви, вынуждены, состоя в Вашем ведении, все же находиться с Вами в тяжбе, пред лицом грядущего свободного всероссийского собора, который, надеемся, нашу линию оправдает, а Вашу осудит»84. Аналогичные положения в более пространном виде А. В. Карташев, как «прихожанин», представил на страницах газеты «Возрождение»85.
Для понимания дальнейшей эволюции взглядов А. В. Карташева на отношения евлогиан с Московской патриархией важно учитывать изменение его оценок политики большевиков в отношении к церкви в СССР. Развеялись его надежды на НРеП (новую религиозную политику), о которой А. В. Карташев писал в конце 1927 г.86, и хотя он продолжал в пропагандистском духе писать о провале большевиков «на религиозном фронте», но все же констатировал их решительное наступление на церковь с 1929 г.87, связанное с коллективизацией. В конце 1929 -- начале 1930 г. он выступал на международных митингах против гонений на религию в СССР88. Характеризуя коммунистов как «аскетов зла и насилия», он призывал к крестовому походу против них. Такая характеристика была основанием и для выявления историком особого вида мученичества -- унижения от мучителей. Проявлением его А. В. Карташев считал грубо-фальшивые, под угрозой насилия невозможные для иерарха заявления митрополита Сергия, имея в виду его заявления иностранным журналистам об отсутствии притеснений церкви в СССР. «Нам же, русским, личным друзьям митрополита Сергия, ясно, что эта уродливая карикатура его мыслей и слов -- дело рук коммунистических душителей человеческой свободы»89, -- объяснял причину такого рода заявлений Антон Владимирович. Он отчетливо понимал вынужденность таких поступков («мы на их месте были бы вынуждены делать то же самое»90) и видел в принуждении к ним осквернение человеческой свободы и человеческого достоинства.
Однако тон и содержание его оценок изменились летом 1930 г В самом начале июля, после июньского епархиального собрания, где была поддержана просьба о благословении автономии, на что митрополит Сергий ответил устранением митрополита Евлогия от должности, А. В. Карташев опубликовал статью в «Возрождении» с оценкой современного положения91. Новым в ней было указание на ошибочность тактики не только митрополита Сергия, но и патриарха Тихона. Возвращаясь к мысли об относительности аполитичности, автор подчеркивал, что нельзя отказаться от моральной оценки, т. е. от указания на различие между добром и злом в политике, но в то же время предостерегал церковь от слияния с мирской борьбой.
Главным дискурсом при оценке положения церкви в СССР был исторический. Отсутствие у нее опыта независимой от государства деятельности в синодальный период сказалось и после революции, когда большинство в церкви оказалось готовым «успокоиться на привычном послушании новому начальству». Патриарх Тихон выполнил «волю церковного народа, когда подписал покорность большевистской власти»92, а митрополит Сергий продолжил эту линию по тем же основаниям и не вел никакой личной политики. Подобной тактике «пассивной лояльности» противопоставлялся отказ от всякого «устройства» с новой властью, когда главным становился «путь мученичества», риск всеми организационными формами и вынужденный уход «в катакомбы».
По мнению А. В. Карташева, митрополит Сергий перешел от пассивной к активной лояльности, о чем свидетельствовало его февральское заявление 1930 г. перед иностранными журналистами об отсутствии гонений на церковь в СССР, на которое живо реагировала эмигрантская пресса. Антон Владимирович назвал его ошибочным, но канонически, считал историк, митрополит оставался «законным правителем патриаршей “тихоновской” церкви»93, так как его ошибка не касалась ни догматов, ни канонов православия. Поэтому для А. В. Карташева неосновательным было заявление архиепископа Серафима, сделанное незадолго до того, что «м. Сергий отпал от Церкви»94, признав коммунизм и разделяя с большевиками радость унижения веры в Бога. При этом историку пришлось прибегнуть к довольно шаткой словесной эквилибристике, чтобы доказать, что в послании 29 июля 1927 г. желание митрополита «всенародно» выразить благодарность советскому правительству за внимание «к духовным нуждам православного населения» означало признательность за легализацию церковного управления. В призыве же митрополита Сергия «быть верными гражданами Советского Союза» историк отмечал характерное «даже словесное разделение: к власти требуется только “лояльность”, а “верность” отдается отечеству, хотя и названному гнусным именем “сов. союза”». Тем самым он стремился сместить ударение на родину, на Россию и ее успехи, а не акцентировать внимание на успехах советской власти. Ссылаясь на слова митрополита Сергия, историк пытался доказать, что последний не отождествлял цели церкви с государственными, тем более с целями советской государственности. Признавая митрополита Сергия «правящим центром», А. В. Карташев оказывался перед трудным вопросом: как «обосновать нам сопротивление последнему указу митрополита Сергия, увольняющему митрополита Евлогия?»95
Ответ опирался на принципы патриаршества и соборности и в этих пределах выглядел логичным: в отличие от карловчан, не подчинившихся власти патриарха и тем самым признавших его незаконным, митрополит Евлогий должен признавать законность власти митрополита Сергия, но «признание власти ни от кого не требует безапелляционного исполнения всех ее велений», -- рассуждал историк. Митрополит Евлогий -- не подданный власти СССР, а указ митрополита Сергия «весь от политики». Митрополит Евлогий пока не может апеллировать к «нормально действующему патриаршему управлению», а тем более -- «к нормальному свободному всероссийскому собору», поэтому он «на неопределенное время» остается в положении иерарха, находящегося в тяжбе с «временным патриаршим управлением, но в неразрывном единении с самой патриаршей церковью»96. Символическим выражением этого объявлялось возношение по-прежнему при богослужении имени местоблюстителя патриарха митрополита Петра.
Принцип соборности, являвшийся для историка эквивалентом вселен- скости, при этом становился основанием для поиска путей выхода из сложившейся трудной ситуации: «Но чтобы не быть одиноким, м. Евлогий может обратиться к братской поддержке в своем правом деле ко всем главам беспорочно автокефальных восточных церквей и, конечно, найдет в их отзывах поддержку и братское свидетельство своей правоты, как оправдательный материал на грядущем судьбище поместного собора в освобожденной России». «Положение канонически совершенно беспорочное и практически благополучное»97, -- утверждал историк.
17 февраля 1931 г. митрополит Евлогий был принят под юрисдикцию Константинопольского патриарха. 15 марта этого же года А. В. Карташев на страницах «Борьбы за Россию» выступил с обоснованием этого шага в статье под красноречивым названием «ГПУ в русской церкви»98. В ней А. В. Карташев настойчиво утверждал, что митрополит Сергий ведет ошибочную политику активной лояльности советской власти. Но, в отличие от карловчан, он считал митрополита Сергия «законным возглавителем патриаршей церкви в России». «Одновременно мы знаем, -- писал историк, -- что митрополит Сергий -- чистый, бескорыстный и бесстрашный монах-герой, которому ничего не стоит внешне пострадать и лишиться жизни. Но он по искреннему убеждению ведет политику крайнего компромисса, отражая общее убеждение подавляющего большинства рядового духовенства и церковной обывательщины, кровно близких сердцу подлинно демократичного митрополита Сергия. Поэтому мы критикуем его без всякого морального упрека»99.
Процесс над Промпартией и меньшевиками привел А. В. Карташева к пониманию вынужденного характера показаний на инсценированных судах, что стало основой для сострадания к тем, кто под давлением ГПУ признавал несуществующее положение дел в СССР. Этим обусловливалось его отношение к митрополиту Сергию, в котором находилось место прощению и состраданию: «Покорность большевистскому Хаму есть тупик, в котором кончается все человеческое, всякая логика, всякая мораль»100. Возвращаясь к оценке прошлогоднего февральского интервью с иностранными корреспондентами, он все же заявлял: «Поставив свою подпись под бумажкой ГПУ о том, что в России нет гонений на религию, он расписался в ликвидации последней тени своей свободы, как церковного администратора»101. Таким образом, заключал историк, ГПУ теперь способно делать с судьбой церкви все, что только физически сможет, протеста не будет. В свете этого вывода оценивалось требование митрополита Сергия, выдвинутое к митрополиту Евлогию, участвовавшему в январе 1930 г. в молитве англиканской иерархии в Вестминстерском аббатстве за гонимое большевиками христианство в России, как требование «отречения от его иерархической и просто нравственной и человеческой свободы, того же безличного рабства в вопросах политики, жизни и культуры, в которое попал сам»102.
Такой подход позволял критиковать действия митрополита Сергия, продиктованные зависимостью от властей, сохраняя остатки личного уважения к нему. Как невольник ГПУ, митрополит Сергий на просьбу июньского епархиального собрания ответил отказом и устранением митрополита Евлогия от должности, с угрозой запрещения ему священнослужения. «Жест неразумный и нелюбовный с чисто пастырской точки зрения, но (оставлял Антон Владимирович для митрополита Сергия возможность сохранить лицо. -- А. А.) он был, очевидно, полон иносказательного смысла: “да уходите же, наконец, из-под моей зависимости; вы видите, что трагическая логика моей лояльности к власти СССР несовместима с вашей свободой!”. Так оборвалась всякая возможность длить романтику формальной связи с нашей матерью русской церковью... Церковная свобода, церковное достоинство и правда церковной жизни выше канонической корректности. Буквальное выполнение последней привело бы нас под упрек, брошенный Христом формалистам книжникам и фарисеям: “Вы разорили заповедь Божию ради предания вашего”»103, -- заключал историк, последней цитатой указывая на основополагающий для него принцип теократии.