Петрозаводский государственный университет
А.В. Карташев о взаимоотношениях русских православных приходов в Западной Европе с Московской патриархией в 1920-1930-х годах
Антощенко Александр Васильевич
д-р ист. наук, проф.
Петрозаводск
Творческое наследие известного историка, богослова, политического и общественного деятеля Антона Владимировича Карташева (1875-1960) вернулось на родину на рубеже тысячелетий, когда были переизданы его исторические и публицистические работы. Вместе с этим обозначился интерес к его биографии, абрис которой намечен лишь в самых общих чертах1. Перспективы дальнейшего исследования, как показывают новейшие работы2, определяются введением в научный оборот неизвестных ранее источников и использованием методологических принципов интеллектуальной истории3. С учетом этого написана данная статья, основанная на ранее не изучавшейся публицистике историка 1920-1930-х годов и когнитивных принципах концепции «понимание» (ver- stehen)4, дополненных дискурсивным анализом5. Такой подход намечен С. П. Бычковым, опубликовавшим два открытых письма А. В. Карташева местоблюстителю патриаршего престола Сергию (Страгородскому)6, являющихся важными, но далеко не единственными источниками. В результате, наряду с верными наблюдениями о личностном отношении историка к рассматриваемой проблеме, а также о необходимости учитывать изменение его «точки зрения» с течением времени, омский исследователь, на наш взгляд, не вполне обоснованно заключает, что можно четко различить позицию А. В. Карташева как политика и как историка. Изучение всего массива материала не подтверждает вывода С. П. Бычкова, что о длящемся процессе Антон Владимирович судил как политик, а о завершенном -- как историк. Опровержение этого положения является частной задачей данной статьи. Главные же вопросы, ответы на которые представлены в ней, можно сформулировать следующим образом: как и почему меняется восприятие изменения взаимоотношений возглавляемого митрополитом Ев- логием (Георгиевским) объединения русских приходов в Западной Европе с Московской патриархией в рассматриваемый период? Как такое изменение оформляется в определенном дискурсе и, коль скоро это определенный дискурс, какие пределы он устанавливает для содержания оценок А. В. Карташева? Наконец, каково соотношение политической, исторической и религиозной аргументации в указанном дискурсе?
Первым обращением А. В. Карташева к вопросу о церковных делах в эмиграции стал его отклик7 на решения собрания иерархов и мирян в Сремски Карловцах в конце 1921 г. Ранее было опубликовано его выступление на съезде Русского национального объединения, на котором создан Русский национальный комитет (далее -- РНК), взявший на вооружение принципы непримиримости, непредрешенчества и центризма8. Поэтому в статье «Политика и церковь» ему пришлось подробно обосновывать принцип аполитизма, явно противоречивший непримиримости к большевистскому правлению. Обоснование его А. В. Карташев проводил, исходя из характерного для позитивистского историзма представления об относительности конкретно-исторических истин, т. е. их релятивизме. До революции аполитизм в представлении левых означал исключение церкви из политики, когда нельзя было привлечь ее представителей на свою сторону. Революция и Гражданская война изменили ситуацию. Старые подходы стали не действенны, так как обе противоположные идеологии-демагогии, подпитывавшие Гражданскую войну, потерпели крах. За этим скрывалась мысль, что только центризм позволит выйти из войны. Открыто же провозглашалась необходимость следования абсолютному принципу теократизма. А. В. Карташев говорил о данном принципе еще до революции, в феврале 1916 г.9, а в 1917 г., во Временном правительстве, он пытался провести его, выступая за «систему взаимной независимости церкви и правового государства при их дружественном моральном сотрудничестве»10. Сейчас, в новых условиях, речь должна была идти уже не о разделении церкви и государства, а об отделении церкви от государства, что, казалось бы, сближало его с позицией П. Н. Милюкова. Однако, в отличие от лидера кадетов, он давал этому процессу религиозное обоснование, отмечая, что наступила иная, послеконстантиновская эпоха, отличающаяся от стремления установить «симфонию церкви и царства»11. С учетом подобной исторической перспективы А. В. Карташев формулировал новый критерий оценки: значимо отношение государства к церкви, а не политическое устройство. Поэтому для него было не важно -- республика или монархия установятся в освобожденной от большевиков России (как выражение непредрешенчества), а важно -- каково будет отношение государства в любой форме к церкви. Сам А. В. Карташев в то время, как и до революции, считал, что «фактически монархия лучше для Церкви»12, и допускал, что за нее выскажется народ в свободной России. Критическая оценка российских республиканцев в эмиграции была намеком на расхождение с П. Н. Милюковым и его сторонниками, относившимися, по мнению Антона Владимировича, к церкви скорее негативно. Такое косвенное утверждение монархизма оставляло место для диалога с «карловчанами», хотя А. В. Карташев позиционировал себя как «тихоновец» и с этой позиции заявлял, что они совершили «грех», заявив о необходимости реставрации Романовых.
Принцип теократизма позволял ему предложить позитивную оценку церковной иерархии: осознание епископатом возможности независимости от государства. Поэтому А. В. Карташев утверждал, что решение карловацкому собранию, объявившему себя всезаграничным православным собором, навязали консервативно настроенные миряне. Это можно рассматривать как своеобразный жест приглашения иерархов в стан сторонников аполитизма патриарха Тихона, а также как признание неприемлемости для историка реставраторских устремлений крайне правых монархистов.
В мае 1923 г. А. В. Карташев осудил деятельность обновленцев на страницах «Вестника РНК»13, предложив собственное объяснение сути и причин возникновения указанного явления в Советской России: «Преступное, но активное, меньшинство захватило власть над беспомощным и тихо плачущим стадом»14. Никакой симпатии у А. В. Карташева это меньшинство не вызывало. Причины произошедшего виделись ему в трех дьявольских соблазнах: властью, хлебом и «кажущимся мировым триумфом».
Первый соблазн («властью») был результатом недостатка осознания самостоятельности церкви, ее независимости от государства. Важно отметить, что, в отличие от не очень внятного отношения к принципу аполитизма патриарха Тихона в статье «Политика и церковь», здесь А. В. Карташев четко выразил позитивную оценку формулировки этого принципа патриархом, «отозвавшим церковь с боевых и спорных политических позиций в надежнейшую и свойственную ей область молитвенного и благодатного попечения о душах». «И горе нам, если здесь, на свободе, отступим от завета святого отца и бросим авторитет церкви в водоворот политической борьбы, далеко еще не законченной гражданской войны»15, -- продолжал историк, выступая тем самым за аполитизм эмигрантской церкви, хотя и оставаясь при этом непримиримым противником большевистского режима и коммунизма16.
Последний соблазн (очевидно, национальной гордыней) был обусловлен безучастностью церкви в решении социального вопроса, но его решение, как и преодоление всех названных соблазнов, возможно было, по мнению А. В. Карташева, на основе «самодержавной, самодовлеющей, сверхгосударственной, сверхнациональной, вселенской»17. Здесь важен последний принцип -- вселен- скость как эквивалент принципа соборности18, -- который, как и патриаршее управление, являлся подлинным завоеванием революции, противопоставляемым обновленчеству. Эти три принципа -- вселенское, соборное и патриаршее управление церковью -- стали ведущими в оценках А. В. Карташевым перипетий взаимоотношений с Московской патриархией.
В первом номере газеты «Возрождение», созданной его другом и соратником П. Б. Струве, А. В. Карташев в связи с 1600-летием Никейского собора вновь повторил положение о необходимости отделения церкви от государства, чтобы избежать «противоестественного союза с властью бесовской»19. Однако теперь это же положение оказывалось значимым и в отношении неканонически добившихся автокефалии православных церквей в Финляндии и Польше. «В таких положениях простое и ясное отделение церкви от государства -- наилучшее, хотя, конечно, не идеальное, решение»20, -- утверждал историк. Вместе с тем, намечая контур будущих оценок, он бросал упрек недоросшей до свободы иерархии в Финляндии и Польше, где отделение от государства улучшило бы положение православных.
Смерть патриарха Тихона 7 апреля 1925 г. обусловила изменение ситуации в Московской патриархии21 и определила важное изменение позиции А. В. Карташева. «Понятнее и простительнее растерянность действующей в Советской России православной иерархии»22, -- заявлял он и вновь утверждал действенность принципа аполитизма для нее, поскольку нельзя требовать пролития крови в «невозможных восстаниях». Но задача эмигрантов виделась теперь ему совсем иначе: «уметь содействовать скорейшему освобождению страждущих братьев методами активной борьбы»23. Он считал, что пассивизм, допустимый в Советской России, в эмиграции являлся позором. Тем самым несообразность принципа аполитизма с принципом непримиренчества устранялась за счет ограничения территории их действия. «Искание путей активности в борьбе с антихристовой властью над нашей родиной и над всем миром и принципиальное освящение этих путей -- вот долг зарубежной русской иерархии, соответствующий по существу боговдохновенному завету императора Константина»24, -- завершал он статью.
Однако это не означало поддержки курса на автокефалию заграничной церкви, которого, как полагал А. В. Карташев, придерживался Карловацкий архиерейский синод, медливший с признанием местоблюстителя патриаршего престола митрополита Петра (Полянского), законно назначенного завещательным распоряжением патриарха Тихона25. В следующей статье в «Возрож- дении»26 А. В. Карташев выдвинул обвинение в адрес Синода, заявив, что разработка им проектов административного разрыва с «мученической московской патриаршей церковью» и установление за границей фактической автокефалии «с претензией возглавить титулярно» из-за рубежа «и всю всероссийскую церковь (!)»27 ведет к расколу. Причем он ставил карловчан в один ряд не только с иерархией автокефальных православных церквей в Финляндии, Польше и на Украине, не понимавшей значение свободы церкви, но и с «красноцерковни- ками»28, подчинявшими ее политике большевиков.
Открытый разрыв митрополита Евлогия с Архиерейским синодом и последовавшие за этим отстранение митрополита от управления западноевропейскими православными церквами и запрещение ему священнослужения определением Синода от 25-26 января 1927 г. «О церковной смуте»29 вызвали ответ митрополита Синоду30 и его обращение к духовенству и пастве31, в которых он разъяснял незаконность постановления. В защиту своего архипастыря выступил А. В. Карташев. В рукописи от 5 марта 1927 г, сохранившейся в его архивной коллекции32, он показывал каноническую несостоятельность «запрещения» митрополита Евлогия и необоснованность выдвинутых против него обвинений. В тексте четко прослеживаются два главных момента: значение признания патриаршего управления и соборность. А. В. Карташев стремился отделить митрополита Антония и архиепископа Феофана (Быстрова) от остальных членов Синода, действовавших, как он намекал, по указке Высшего монархического совета33. Главным виновником этого объявлялся епископ Серафим (Соболев), «открыто заявлявший о своем неподчинении собору 1917 г»34 и выступавший против патриаршества. Относительно соборности историк четко прояснял каноническое понимание этого принципа: «Слово “соборность”, “соборный” заменяет в славянском тексте слово “всеобщий, вселенский” и никогда не признавалось равнозначащим слову “синодальный” или “коллегиальный”, как это хотят теперь доказать. Соборность есть “признание всеми, чрез действие Святого Духа”»35. В этом заключалось, по его мнению, главное отличие православия от католичества, где в соответствии с постановлением Ватиканского собора 1869-1870 гг. догматическое решение принадлежало папе, говорящему с кафедры, тогда как в православии «в этом решении участвует все Тело Христово, среди же епископов соборным называется такое решение, которое принято всеми единодушно»36. Тем самым А. В. Карташев отводил возможность обвинения в папизме за последовательное проведение принципа патриаршего управления, демонстрировал свою солидарность с другими коллегами Свя- то-Сергиевского института, которые в то время на страницах журнала «Путь» делали акцент на соборности в православии, трактуя церковь прежде всего как Тело Христово37, наконец, указывал на невозможность единодушия Синода, решения которого не приняты митрополитом Евлогием и митрополитом Платоном, имевшими паству, т. е. к необоснованности притязаний его членов на роль собора добавлялось отсутствие в его решениях соборности.