После того как митрополит Евлогий получил поддержку епархиального собрания в июле 1927 г., А. В. Карташев, как мирянин, уподобил действия кар- ловацких архиереев и их окружения, готовых решительно выступать против советской власти, поступкам «воинственным, по духу римско-католическим, вполне понятным для людей государственного сердца, воспитанных в духе римского права и европейского рыцарства», но лишившим их паствы. «Епископат, оторванный от своего народа, теряет свою соборность»38, -- делал логический вывод из своих рассуждений историк. Тогда как патриарх Тихон выбрал путь смиренно-страдальческий, русскоевангельский, в чем-то юродивый, но который «поддержал верный гонимому и мученическому православию народ церковный»39. Вместе с тем он дал не политическую, а религиозную интерпретацию смирения перед властью большевиков, поскольку считал, что патриарх Тихон вынужден был констатировать колоссальную перемену, случившуюся за тысячу лет в первый раз в истории церкви, а именно внезапное превращение государства из православного в антихристианское. В этом же духе оценивалось и согласие подписать «три бумажки, подсунутых ему ГПУ» в 1924 г., как самоуничижение и юродство «ради спасения православной церкви»40.
Основные статьи по вопросам взаимоотношений евлогианских церковных приходов в Западной Европе с Московской патриархией публиковались историком в еженедельнике «Борьба за Россию», который стал издавать С. П. Мель- гунов при активном участии А. В. Карташева с 27 ноября 1926 г Возглавлял Московскую патриархию в то время заместитель патриаршего местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский), в бытность ректором Петербургской духовной академии предложивший в 1905 г. историку либо прекратить свои либерально-критические выступления против церкви в печати, либо покинуть академию. Первая статья А. В. Карташева на церковные темы41 появилась через два дня после предписания 14 июля 1927 г. митрополитом Сергием митрополиту Евлогию лояльности к советской власти42. В своих оценках А. В. Карташев исходил из признания провала «религиозного фронта», в борьбе на котором большевики использовали «красноцерковничество» (или обновленчество). Обновленцы не получили поддержки верующих, что позволяло ему утверждать, что «тихоновская линия» -- каноническая, законная43. Просоветской позиции синодальной церкви в СССР, являвшейся, по его оценке, агентом ГПУ и созданной карьеристами и оппортунистами, захватившими аппарат церковного управления «под предлогом более умной и спасительной для церкви политики», противопоставлялся единственный достойный путь -- мученичество. «Единственная сила церкви, -- писал историк, -- кровь мученическая, венец мученический украшают сейчас кроткое и непорочное чело “тихоновского” стада. А на вашем челе, “вожди буии и слепые”, каинова печать братоубийства и в руках гиблая иудина корысть предательства “крови неповинной”. За чечевичную похлебку большевистских привилегий в какую вы адскую тину въехали! Каким постыдным именем “воров смутного времени” заклеймит вас история! С каким отвращением о вашем христопродавчестве будет рассказывать изумленным потомкам история церкви!»44 Последнее выражение вполне отчетливо свидетельствовало об идее суда истории, характерной для морализаторского или назидательного типа исторического нарратива, но не соответствующей пониманию апокалипсиса как конца времен и акта воздаяния.
Хотя А. В. Карташев и относил суд истории в будущее, но в действительности он уже в этих статьях осуществлял историзацию происходящих событий, которые виделись ему как «расколы во всероссийской церкви». Именно так была названа одна из серии статей в «Борьбе за Россию»45. Историческая причина расколов виделась ему в ослаблении «внутреннего соборного сцепления», вызванном подчинением церкви государству после петровских преобразований. Не отрицая возможности автокефалии православных церквей в образовавшихся после крушения Российской империи государствах, он настаивал на ее каноническом утверждении патриархом Тихоном. «Самочинное» утверждение автокефалии с опорой на действия национальных правительств, напротив, вызывало порицание историка, который к тому же называл «мнимым» право константинопольского патриарха разрешать автокефалию, а тем более смещать русских архиепископов46. Только в Латвии провозглашение автокефалии прошло более-менее канонично благодаря такту назначенного патриархом Тихоном «талантливого архиепископа из латышей» Иоанна (Поммера). Он принял автокефальную конституцию Латвийской православной церкви, но эту автономию de facto «без всяких канонических упреков» утвердит de jure будущий собор Московского патриархата. Указывая на эти болезненные канонические разрывы («расколы»), А. В. Карташев все же отмечал, что они -- «внешние». Внутренний раскол произошел в самой зарубежной русской церкви, который историк подробно охарактеризовал в следующей статье47.
При рассмотрении оценок А. В. Карташева следует отметить те изменения, которые произошли по сравнению с его более ранними интерпретациями. Прежде всего, они стали результатом ознакомления с более обширным объемом свидетельств, хотя понятно, что он не обладал всеми необходимыми данными. Однако более значимыми являлись его оценочные суждения и интерпретация, а не новые факты. Прослеживая путь российских иерархов с юга России через Константинополь в Сремски Карловцы, историк отмечал, что здесь они должны были оказаться в юрисдикции восстановленного с 1920 г. Сербского патриархата. Но «руссолюбивые» сербы «посмотрели сквозь пальцы» на фактически автономное самоуправление иерархов, создавших Русское высшее церковное управление за границей, продолжавшее традицию юга России и признанное всеми заграничными частями русской церкви. Вслед за этим первым незначительным каноническим нарушением А. В. Карташев указывал уже на «подрыв канонической базы»: патриаршее смещение покинувших свои епархии епископов и замещение их новыми. Вследствие этого бывший киевский митрополит Антоний и бывший Полтавский архиепископ Феофан теряли право на управление епископами, имевшими свои епархии. Патриарх Тихон спокойно относился к этому, и вопрос мог быть разрешен, как считал А. В. Карташев, после некоторых «соборно проведенных коррективов», но тут сказалась «исторически характерная черта русской иерархии»48. Историк вновь указывал на исторические предпосылки произошедшего. Церковь в послепетровское время была не только национальной, но и государственной, а «иерархия имела государственную миссию и по долгу службы делала правительственную поли- тику»49. Возвращаясь к оценкам времен Первой русской революции50, А. В. Карташев подчеркивал, что митрополит Антоний был из числа тех иерархов, которые выполняли эту миссию «со вкусом и вдохновением»51. По воспитанию и закалу он вместе со своими сподвижниками мыслил восстановление национальной России только реставрационно-монархически. В результате получалось, что именно иерархи провели в Сремских Карловцах в 1921 г. голосами зависимых от них мирян резолюцию о восстановлении Романовых, а не наоборот, как утверждалось ранее. Меньшинство белого духовенства (под водительством архиепископа Евлогия и епископа Вениамина) выступило против. Патриарх Тихон отдал карловчан на суд Высшего церковного управления (т. е. поступил канонически), и 5 мая 1922 г. Карловацкий собор был признан не имеющим канонического значения, особенно его политические акты, -- так оценивал произошедшее А. В. Карташев. Высшее церковное управление за рубежом было закрыто, а заграничные приходы переданы заведыванию бывшего Холмского архиепископа Евлогия, признанного в мае 1921 г. вместо митрополита Петроградского управляющим церквами в Западной Европе. Сразу после собора, в январе 1922 г., он был возведен в сан митрополита, в чем А. В. Карташев увидел демонстративный жест одобрения его аполитичной позиции во время Карловацкого собора.
«Этими своими актами патриарх Тихон, -- интерпретировал его действия историк, -- дал сигнал за рубеж по вопросу церковно-государственному»52. И первые обращения патриарха, и его послание к южнорусскому духовенству в сентябре 1919 г. с призывом «выйти из гражданской войны», в интерпретации А. В. Карташева, свидетельствовали о понимании, что «произошедший насильственно разрыв тысячелетней связи церкви и государства» диктует аполитизм церкви «во имя сохранения своей чистоты и достоинства»53. К этому добавлялся как прагматический аргумент -- при провале белых фронтов нельзя призывать духовенство вести войну с противостоящими ему пулеметами, так и принципиальный -- исчезла власть, с которой был возможен союз (с большевиками он невозможен). «Так и получилось, что патриарху Тихону пришлось своими указами отметить конец того порядка вещей, начало которому тысячу лет назад положил креститель Руси св. Владимир, создавший у себя церковь, связанную по византийскому образцу с государством. Будущий историк отметит эту грань как великий исторический прерыв, а патриарха Тихона признает мудрым правителем церкви, имевшим мужество осознать и принять к исполнению эту столь необычную для русского иерархического мировоззрения директиву момента, как перст свыше, как указание воли Провидения»54, -- заключал А. В. Карташев.
Часть зарубежной иерархии и мирян, перенесшая в эмиграцию «свой идеологический уклад», не поняла патриарха и разошлась с ним. В результате Карловацкий собор 1921 г. и указы патриарха Тихона объявлялись «началом особого раскола в зарубежной церкви»55.
Для статьи об истоках раскола характерен спокойный тон историка, объясняющего объективные условия произошедшего и никого не винящего. Читателю было понятно, что А. В. Карташев -- на стороне патриарха Тихона и хочет донести его «правду». Однако при этом легко было упустить из виду, что ее собственного выражения в статье нет, а есть только ее интерпретация А. В. Карташевым, использовавшим исторический дискурс не только для оправдания, по сути, собственной позиции, но и для ее «затушевывания» бесстрастно объективистским тоном. Так же бесстрастно объективистски была написана и следующая статья56.
Начав ее с характеристики восприятия апрельского указа патриарха 1922 г.57, отдавшего «под суд за политическую деятельность духовных главарей Карловацкого собора 1921 г.», А. В. Карташев отметил, что он был «для зарубежной иерархии потрясающе “революционным”». Тем самым историк приступал теперь уже к интерпретации настроений и действий карловчан. Указ наносил удар не только по привычной схеме национально-государственного служения русской церкви, но и по схеме бытового иерархического местничества, так как наряду с «отставкой» митрополита Антония он утверждал передачу всех полномочий младшему архиерею -- митрополиту Евлогию. При этом историк, интерпретируя действия митрополита Антония, снимал с него возможные обвинения и перекладывал их на «крайне правое окружение из бывших бюрократов»58 и на «безличных» архиереев вроде бывшего ректора Петербургской духовной академии архиепископа Феофана. Именно они попытались представить митрополита Антония как истинного патриарха, поскольку он получил большинство голосов при выборе из трех кандидатов на патриаршество. Тем самым, уже как политик, А. В. Карташев оставлял митрополиту определенную свободу действий, которые позволили бы ему выйти из-под чуждого влияния и порвать с окружением. Ссылка на частную беседу с двумя иерархами, заявившими о необходимости суда над патриархом Тихоном после восстановления России, становилась вполне приемлемым аргументом в доказательстве того, что карловчане видели центр всероссийской церковной жизни в Карловцах, а не в Москве. Москва, при таком взгляде, становилась неудобной для карловчан, так как издавала неудобные, а могла издать еще более неудобные распоряжения, что вело их к фактической автокефалии c надеждой впоследствии возглавить и саму Москву. Для этого, реконструировал ход их рассуждений А. В. Карташев, осуществлялась своеобразная интерпретация патриаршего постановления 1920 г.59 об автономном управлении каждой епархии, причем в ход пускались «множество бесстыднейших софизмов», «обманно-демагогических аргументов» и «партийная аргументация»60. Главная мысль, к которой подводил читателя А. В. Карташев, заключалась в том, что интерпретация эта означала отвержение патриаршей воли, что скрывалось от мирянской массы.
«Раскол карловчан» историк, по сути, вновь уподоблял обновленческому расколу, поскольку главным камнем преткновения в обоих случаях было отношение к государству, а виновниками -- воспитанные в дореволюционных традициях иерархи, которые не переварили церковной независимости и свободы, не вынесли атмосферы аполитизма.
Им противопоставлялся компромисс митрополита Евлогия (человека «мягкого и невластного»), проявившего сочувствие митрополиту Антонию и вошедшего сочленом в «самочинно образованный» карловчанами Синод. Правда, признавший автономию западноевропейского округа Синод обвинялся историком в том, что сразу же начал ее нарушать. В результате в изображении А. В. Карташева митрополит Евлогий представлялся как иерарх, верный заветам покойного патриарха Тихона, и законный защитник своей власти. Запрещение ему священнослужения карловацким Синодом 26 января 1927 г.61 оценивалось как незаконный акт. Тем самым А. В. Карташев выступал на стороне митрополита Евлогия, защищая каноничность его власти ссылками на указы патриарха Тихона, что соответствовало его верности принципу патриаршего управления. Верность историка другому принципу -- соборности -- проявилась в указаниях на решения благочиннического съезда в марте и епархиального съезда в июле 1927 г.62, которые поддержали митрополита Евлогия. Наконец, о правоте митрополита свидетельствовала малочисленность «раскольничьих приходиков», перешедших к карловчанам в Лондоне, Берлине, Париже и Ницце, а также на Балканах и в Китае, чего не скрывал А. В. Карташев.
«Такова прискорбная игра во всероссийское церковное единодержавие, которую ведут через Карловцы близорукие политические реставраторы, не признающие церковной свободы от политики и не дорожащие единством духовного опыта с гонимой, но полной благодатных сил и мудрости “тихоновской” церковью»63, -- завершал первую часть своей статьи А. В. Карташев, ставший защитником тихоновского наследия, которое было и его наследием, коренившимся в решениях Всероссийского поместного собора 1917-1918 гг
Оценивая значение начавшихся весной 1927 г переговоров митрополита Сергия с советской властью о компромиссе, А. В. Карташев указал на ошибочность выбранного им маневра, направленного на объединение «внутренней церкви», так как обновленчество уже утратило значение. Тактика митрополита Сергия воспринималась А. В. Карташевым как переход от оправданной «пассивной лояльности тихоновской церкви»64 к лояльности активной, приведшей к расколу. Тем самым историк вписывал его действия в нисходящую линию раскола: живоцерковники -- обновленцы -- «староцерковники» (архиепископ Григорий (Яцковский)) -- митрополит Сергий, признавший возможность союза церкви с советским «государством», что противоречило завету патриарха Тихона, уведшего церковь от политики. В этом он видел отступление от мученической позиции, возвращение к старорежимному началу национально-государственной церковности. «Забыта свободная, не вмещающаяся в границы государства вселенская сторона церкви», -- утверждал А. В. Карташев. Подчинение советской власти вполне логично приводило его к выводу о том, что «у московского патриархата (sic! с маленькой буквы. -- А. А.) уже не может быть духовных чад, не подданных советской власти»65, а значит, требовать лояльности к советской власти от зарубежного духовенства, лишенного советского гражданства, нелогично. При этом он провел параллель между требованием митрополитом Сергием лояльности к советской власти и требованием кар- ловчан лояльности к монархии, даже конкретно -- к Романовым, т. е. уравнял карловчан с согласной с подъяремным положением Московской патриар- хией66 (хотя понятно, что сами карловчане с этим никак не могли согласиться) и показал, что «москвичи» не имеют права упрекать карловчан за подчинение политике.
Итогом такой интерпретации А. В. Карташевым действий митрополита Сергия стало его открытое письмо, помещенное в следующем номере «Борьбы за Россию», в котором он вновь указывал на ошибку митрополита, правда, смягчив эту оценку упоминанием о его «несвободе», и просил для западноевропейских приходов благословления «быть временно церковно автономными»67. Через два дня письмо с такой просьбой митрополиту Сергию направил митрополит Евлогий68.
Таким образом, рассмотренные выше публикации А. В. Карташева и его открытое письмо митрополиту Сергию можно оценить также как идейно-пропагандистское обоснование этой просьбы. В следующем номере еженедельника, ссылаясь на информацию от частного лица, тихоновца, об оппозиции митрополиту Сергию в церкви, историк называл слухи, что все безмолвствующие согласны с митрополитом, «сказками ГПУ-ской бабушки»69. «Шила в мешке не утаишь: православные тихоновцы и в иерархических верхах и в мирянской массе раскололись из-за тактики митрополита Сергия»70, -- заключал А. В. Карташев.
В конце февраля следующего, 1928-го, года А. В. Карташев характеризовал действия митрополита Сергия уже не как тактику, а как политику71. Его циркуляр о молебствиях за советскую власть в связи с 10-летием большевистского переворота72 историк назвал проявлением «старорежимной обывательщины». Главными виновниками сохранения ее в церкви объявлялись иерархи, подобранные «не из граждан, несокрушимо борющихся за права и свободу личности, хотя бы только пассивным терпением, а из старых наивных обывателей, не могущих развязать рабьего узла государственности, стянувшего православную церковь, не понимающих, что союз, или связь, или только дружба церкви с государством допустимы лишь при условии свободы церкви»73. «Церковь высшая в сравнении с государством духовная ценность, -- продолжал А. В. Карташев, демонстрируя свою приверженность принципу теократии. -- Как можно позволить, чтобы она была в услужении ему! Оберечь эту свободу церкви могут только люди, понимающие всем своим существом ценность свободы личности во всех областях ее творчества: и в религии, и в мысли, и в чувствах, и в воле, и в труде, и в каждом дыхании»74, -- заключал он уже в духе либеральном. Однако эта инвектива против церковной иерархии не меняла его общей оценки действий митрополита, который признал «дипломатический миф» о том, что советская власть -- народная: «Обывательски абсурдная и политически невежественная линия митрополита Сергия -- союза церкви и антирелигиозной власти -- на деле обнаруживает свою неосуществимость»75. Этой линии А. В. Карташев противопоставлял правильную позицию «соловецкого манифеста»76.