Прыжок Васьки Буслаева через камень В. Я. Пропп тоже считает «весьма архаичным» потому, что этот камень представляется учёному могильной плитой, а скачущие вдоль могилы «делят с покойником его путь» [23, с. 474-475]. Таким образом, в понимании исследователя в былине отразился древний дохристианский запрет, за нарушение которого герой наказывается смертью.
В данном случае исследователь не предпринимает, к сожалению, ценностный анализ образа Васьки Буслаева, характерной чертой которого является дерзость, упование на собственную физическую силу (герой верит только в свой «червлёный вяз»). Аксиологический анализ привёл бы учёного к выводу о том, что мотивацией Васьки является исключительно желание показать преимущество своей силы, даже если это требует выказать дерзость по отношению к святыне. Нельзя забывать, что Васька прыгает через камень не где-нибудь, а именно на Святой земле, во время паломничества. Ближайшая смысловая ассоциация эпической аудитории в данном случае предопределена знакомством с евангельской историей: Васька скачет через камень-алатырь, то есть алтарь. Это не просто «могильная плита», но образ, связанный с Гробом Господним, и это подчёркивает присутствие в былине черепа (неизменный канонический атрибут Голгофы - «мёртвая голова» Адама).
По мнению В. Я. Проппа, былина указывает на запрет прыгать вдоль любой могильной плиты, но для эпического сознания принципиально важно, что герой «бесчестит» конкретный, единственный в мире камень-алатырь на Святой земле. Таким образом, при формальном тождестве мотива (смерть героя в результате неудачного прыжка через камень) налицо несовпадение ценностных кодов былинного мотива и реконструируемого В. Я. Проппом дохристианского верования.
Последователь В. Я. Проппа Б. Н. Путилов пытается применить к былинному материалу структуралистский метод выявления бинарных оппозиций и выстраивает двоичную модель системы ценностей русского эпического сознания, в которой ключевую роль играет оппозиция «свой» - «чужой». В былинах, утверждал Б. Н. Путилов, «мы имеем дело с чётким разграничением моральных критериев по принципу “свои” - “чужие”. “Чужой” мир противопоставлен “своему” в нравственном плане» [25, с. 23]. К сожалению, исследователь не прибегает в этом случае к развёрнутому аксиологическому анализу былинного материала, результаты которого опровергают сформулированный выше тезис. Негативный ценностный концепт «не честь-хвала богатырская» применяется в русском эпосе в отношении «своих» героев, поступающих бесчестно (например, Сухман Сухмен- тьев хвастает и утрачивает неуязвимость; Илья Муромец гневается на Сокольника и хвастает победой над ним прежде поединка, что приводит его на край гибели). При этом «чужие» нередко получают право если не на победу над русским богатырём, то, по крайней мере, на временное превосходство и нанесение ему существенного ущерба. Так, старшая дочь Соловья, пытаясь защитить отца, наносит Илье страшный удар; Сокольник имеет моральное преимущество над Ильёй из-за «греха» последнего; иноземные цари Калин и Вахромей ведут себя благородно по отношению к русским противникам. В былине духовные законы равно действуют и на «своих», и на «чужих»; не вписывается в предлагаемую Б. Н. Путиловым бинарную оппозицию и замечательная заповедь «не помысли зла на татарина», которую принимает Илья Муромец в начале своего богатырского поприща.
Попытки представителей историко-типологической школы свести ценности русского эпоса к примитивным концептам, связанным с древнейшими обрядами (инициация и т.п.), не увенчались успехом. Это признавал и авторитетный исследователь раннего эпоса Е. М. Мелетинский, которого нередко критиковали за то, что он «допускает натяжки фактов, когда видит в поздних формах эпоса такие архаические следы, которых в действительности у этих народов нет» [8, с. 108]. Е. М. Мелетинский в 1962 году писал, что «эпический Киев русских былин - это и историческое воспоминание, и поэтическое воплощение мечты об идеальном государстве полуродового типа» [15, с. 446]. По его мнению, характер подвигов эпического богатыря коренится «именно в кровно-родовой форме социальных отношений» [15, с. 424]. Однако исследователю не удалось воссоздать «исходное» эпическое мировоззрение, «аксиологически ориентированную модель мира» [14, с. 13] русского эпоса: былины предоставили ничтожно мало материала для выявления в богатырских образах архаических черт тотемного первопредка, культурного героя, шутника-трикстера и т.д.
Задача сближения мотивов русского эпоса с «типическими» мотивами других эпосов, в том числе древних, вполне соответствовала политическому заказу советской власти, которая боролась с любыми намёками на «национальную исключительность» и требовала от учёных показать общность законов развития национальных культур. Поиск самобытных ценностных концептов не приветствовался. Вместо этого некоторые учёные смешивали материал былин с материалом эпосов других народов и применяли аксиологический анализ уже к этой смеси - чтобы скрыть цивилизационные, религиозные, национальные особенности и выявить гипотетические ценности, «общие для всех народов». К последним обычно относили жажду социальной справедливости и классовую борьбу, физическое здоровье и физическую силу (не зависящую от состояния духовного мира героя), оптимизм, упование на собственные силы, неприятие «божественной» воли, «демократизм», «гуманизм».
Именно такой подход обнаруживаем в труде М. М. Плисецкого «Историзм русских былин» [21]. К универсальным ценностям, якобы свойственным всем эпосам (включая, разумеется, русский), относятся, по его мнению, «стремление бороться за интересы коллектива», «свободолюбие», «мужественность», «борьба с любым угнетением», а также «труд», направленный на «обогащение общины», «мечта о богатом урожае», «мечта о жизни, ограждённой от нападения жестоких врагов», «необходимость единства и сплочения» «рода, племени» [21, с. 14-18]. В этом потоке «общечеловеческих ценностей», отфильтрованных советской идеологией, совершенно теряются уникальные былинные концепты: например, М. М. Плисецкий навязывает былине ценность «физической мощи, выдающегося здоровья», которые «хороши всегда - и в труде, и в бою» [21, с. 17]. Для русского эпоса не характерен герой-великан, наделённый мощным телом; чудесную силу в былинах зачастую обретают сидни, «пьяницы», «хроменькие», а физически крепкие богатыри, напротив, могут легко утратить силу (Сухман из-за хвастовства, Илья из-за блуда с женой Святогора и т.д.), чего не происходит ни с Ахиллом, ни с Зигфридом, ни с героями восточных эпосов.
Былина предоставляет немного доказательств и для благозвучного утверждения М. М. Плисецкого о наличии в русском эпосе «уважения к женщине как проявления гуманистических идей» [21, с. 30], исключительной ценности «знания и опыта», носителем которых являются женщины [21, с. 19] (пожалуй, единственное подтверждение тому - совет Добрыниной матушки не захаживать в «переулки Игнатьевские»). Едва ли можно согласиться с М. М. Плисецким, что высокое место в системе ценностей былин занимает «находчивость и хитрость» [21, с. 22]: в отличие от эпосов других народов, её проявляет исключительно Алёша Попович, которого эпический певец далеко не склонен идеализировать.
Исследователь уверенно пользуется материалом былин, загоняя его в прокрустово ложе «закономерностей», выводимых на основании анализа эпосов других народов. Так, М. М. Плисецкий соглашается с наблюдением О. Т. Туманяна о том, что «обычно герои национальных эпосов сталкиваются со своими родителями и падают под тяжестью их проклятий» [21, с. 20]. Ничего подобного в русском эпосе нет. Учёный утверждает далее, что русский народ особо ценит «умение» [21, с. 18] сражаться - однако и этой ценности, столь ценимой фельдмаршалом А. В. Суворовым, в былинах не находим.
М. М. Плисецкий полагает, что «именно за житейскую мудрость, опытность и основательность особенно полюбился русскому народу Илья Муромец, на второе место после него по тем же в основном причинам поставлен в русском эпосе Добрыня Никитич. Эти герои, очевидно, соответствуют чертам русского национального характера...» [21, 19]. Аксиологический анализ былин не подтверждает этого наблюдения. Главной чертой Ильи Муромца является «богатырское сердце неутерпчивое», умение деятельно сострадать. Следствием этого становится характерная «смелость-ухватка» героя, позволяющая подниматься на защиту обиженных даже тогда, когда шансы на победу минимальны (именно это отличает Илью от могучего калики Иванища, который вдвое сильнее Муромца).
Что же касается Добрыни, то именно этот персонаж, именуемый в былинах «младёшеньким, глупешеньким», будучи хорошо воспитан и обучен, тем не менее совершенно лишён «мудрости» вообще и в особенности житейской. Он постоянно совершает ошибки, вызывая жалость эпической аудитории (не может победить змеёнышей, неудачно служит при княжьем дворе, становится жертвой Маринки и обращается в тура, заключает постыдный мир со Змеёй; вынужден из-за собственной ошибки расстаться на много лет с молодой женой и т.д.).
М. М. Плисецкий навязывает русскому эпосу идеологию строителя коммунизма: по его мнению, «былинные богатыри находятся в оппозиции и постоянном конфликте с княжеско-боярской верхушкой». Более того, богатыри якобы деятельно восстают против эксплуататоров: «многие эпические герои борются против сбора дани и налогов» [21, с. 36] - парадоксальность этого утверждения очевидна каждому, кто знаком с былинами и знает, как часто богатыри выезжают на сбор дани по заданию князя Владимира.
Далее М. М. Плисецкий формулирует общую для эпосов разных народов ценность «добывания женщин», которое «должно было обеспечить процветание и жизнеспособность рода» [21, с. 21]. Однако в былинном мире добывание женщины за пределами рода грозит вечным пленом (Садко) или оборачивается трагедией (Дунай), предательством избранницы и страданиями героя (Михайло Потык, Иван Годинович). Князь Владимир страдает от измен любвеобильной супруги, вывезенной из чужой земли (Апраксия влюбляется в Тугарина, Чурилу, Касьяна). Напротив, счастливы в браке богатыри, женившиеся на соотечественницах, - Добрыня, Ставер, Садко.
В стремлении подогнать былину под «общие» законы развития эпосов разных народов М. М. Плисецкий совершенно отрывается от русского эпического материала. Он утверждает, например, что для эпоса всех народов характерна ценность чудесного рождения героя и приводит примеры из армянского, бурятского, якутского, казахского, южнославянского, нартского, осетинского эпоса, даже из алтайских сказок, но только не из былин, где все герои, за единственным исключением (Волх Всеславович), рождены обычной женщиной от обычного мужчины.
Представителям исторической школы эпосоведения аксиологический анализ затруднял связывать былинные сюжеты с летописными. Случаи, когда имена и топонимы этих параллельных миров русской культуры совпадали, были так редки и так ценны для доказательства «историзма» былин, что учёные предпочитали игнорировать несовпадение мотиваций эпических богатырей и исторических деятелей.
Например, предложенное академиком Б. А. Рыбаковым сближение былины об Иване Годиновиче с историческими данными об «отбитии» черниговцами русских полонянок у кочевников-печенегов категорически невозможно в ценностном аспекте: в названной выше былине девушка принимает сторону иноземца и предаёт русского богатыря. Ещё менее вероятно предлагаемое Б. А. Рыбаковым отождествление Михайлы Потыка и болгарского Михайлы из Потуки [29, с. 48]: первый силой увозит девушку у родителя и впоследствии страдает от коварства избранницы, а второй спасает девушку от змея и после этого живёт с ней в счастливом браке.
Как утверждал академик Б. А. Рыбаков, «русский былинный эпос может стать неоценимым историческим источником, но, разумеется, не для восстановления канвы событий, а для изучения народных оценок тех или иных периодов, отдельных событий и лиц» [29, с. 348]. Утверждение звучало многообещающе, однако сам Б. А. Рыбаков не только не выявил эти «народные оценки», но и вовсе игнорировал возможности аксиологического анализа - повсюду, где его результаты заведомо подрывали достоверность сближения эпоса и истории.
Например, учёный утверждал, что былина о Святогоре - это поэтизированное воспоминание о реальном событии (молодые черниговские князья где-то под Тмутороканью «запрятали своего сотоварища под тяжёлую крышку мраморного античного саркофага» [29, с. 134] и не смогли эту крышку поднять). Учёный не уточняет, какова «народная оценка» этого события и почему тмутороканский анекдот показался поколениям русских людей настолько важным? Казалось бы, невозможно отождествлять пусть печальную, но ничтожную в ценностном плане тмутороканскую историю с исполненным глубокого смысла былинным сюжетом о кончине сильнейшего из богатырей, о смертельной опасности избыточной богатырской силы. Но, к сожалению, исследователь был готов пожертвовать смыслом песни ради сомнительного сходства имён - и потому вынужден опираться на очевидно нетрадиционную авторскую былину про князя «Оле- ховича» и богатырей «чернигофских» [22], записанную от певца, прожившего более 20 лет в Петербурге и активно использовавшего при исполнении былин книжные выражения («преловкая ухваточка гимнастика» и другие).
Системы ценностей советского историка и эпического певца не совпадают самым очевидным образом. Так, академик Б. А. Рыбаков утверждает, что дальние военные походы не интересовали народные массы, поэтому о таких походах не складывали былин. Учёный будто забывает про былины о долгих, многолетних походах в чужие края Добрыни Никитича, Михайлы Потыка, Ильи Муромца (дошедшего до Царя-града). Высочайший интерес эпической аудитории к дальним походам героев вполне можно объяснить, если отказаться от логики исторической целесообразности и допустить, что былинных певцов и их слушателей интересовало прежде всего то, что происходит в душе героя, в частности во время дальних и трудных походов.
По академику Б. А. Рыбакову, народ воспевал в былинах частные исторические явления и процессы (протест против засилья варягов, строительство засек, борьбу политических династий и т.д.), как если бы старины слагал некий эксперт, получивший образование на историко-этнологическом факультете МГУ, вооружённый к тому же пониманием приоритетов партийной политики. Однако ценностный центр былинного певца не совпадает по структуре с ценностным центром советского историка, поэтому невозможно понять, зачем в середине XIX века крестьянам, рыбакам, монахам и поповнам в Архангельском и Олонецком краю, на Печоре и в Сибири надо было петь о давно позабытом убийстве Свенальдича на охоте или о свершившейся в середине XII века «победе в Киеве волынской династии» [29, с. 354].