Эти идеи были в гораздо большей мере «чаяниями» советских идеологов, нежели смысловыми доминантами русского эпического сознания. Выдвинув определение эпоса как «песен о борьбе и победе», автор «Русского героического эпоса» применяет его односторонне, исключая из поля зрения борьбу и победу не политическую, но нравственную, духовную. Невозможно отрицать, что неотъемлемым, если не ключевым элементом содержания былин является борьба богатыря с его собственными страстями и слабостями. В старинах об Илье это - попытки отвлечь героя от богатырского поприща (самовольно возложенная на себя заповедь, лестные и выгодные предложения освобождённых черниговцев, посулы жены Соловья и другие), испытание смелости героя (падение коня от соловьиного свиста, угроза жены Святогора, поход на Царь-град в одиночку без оружия), блуд (баба Латыр- горка и королевна с кроватью-ловушкой). В душе Добрыни эпическая аудитория видела явный недостаток сострадания (к русским «полонам») и как следствие - нежелание принять богатырскую миссию (служба в Киеве, за время которой «глупешенький» Добрыня деградирует до привратника и даже до вора), непослушание (визит к Маринке). В былинах о Потыке такой слабостью является чрезмерная страстность героя, заставляющая лгать князю Владимиру, а также его тяга к вину. В ценностном центре героя по имени Садко обнаруживаем уязвлённое самолюбие, тщеславие, жажду богатства, превозношение и неблагодарность, выразившуюся в неисполнении обета. Васька Буслаев гибнет, сделав ставку на собственную физическую силу, а в песне о Волхе герой, если вдуматься, ради «многой мудрости» (колдовства, оборотничества) отказывается от богатырства (он так ни разу и не воспользуется той самой палицей, которую просил в колыбели), более того, отказывается он от самой русскости - оставаясь царствовать в чужой земле. Как можно видеть, аксиологический анализ В.Я. Проппа является избирательным и сводится лишь к выявлению идейно-политических ценностей и мотиваций героев при почти полном игнорировании духовно-нравственных ценностей и связанных с ними мотиваций.
Кроме того, ценностный анализ былин нередко оказывался попросту неудобным, потому что мешал исследователю сближать мотивы былины с гипотетическими «древнейшими» мотивами догосударственного славянского эпоса. Отождествление ценностно различных (а порой противоположных) мотивов и сюжетов было излюбленным приёмом компаративистов в XIX веке (например, В. В. Стасов сближал атакующую любовную магию Маринки, добивавшейся любви Добрыни, с покушением старой ведьмы Путаны на жизнь младенца Кришны [см.: 31]). Жертвой традиции нередко становились советские исследователи.
В.М. Жирмунский, приводя примеры из национальных эпосов для иллюстрации «типического» сюжета о бое героя с богатыркой с последующим вступлением в брак, относит к этой «древней теме» былинную историю о связи Ильи Муромца с бабой Латыгоркой [10]. Ценностный анализ помешал бы такому сближению: былинный сказитель и его аудитория осознавали, что блудная связь с богатыркой - отнюдь не триумф любви, но нравственное падение, за которое придётся расплачиваться самому Илье и его ребёнку, зачинаемому во грехе.
В.М. Жирмунский пытается объяснить это кардинальное различие тем, что в былине «древняя тема приспособлена к представлениям более позднего времени, подверглась бытовой модернизации» [10]. Однако это утверждение остаётся не доказанным; против него говорит различие исходных мотиваций: не только Илья воспринимает связь с Латыгоркой как грех, но и незаконнорождённый сын считает своё происхождение позором (и потому убивает мать). Сюжет задан этими мотивациями, в случае их изменения былина не просто утратит ценностно «заряженный» смысл, но разрушится в композиционном плане.
Ещё один пример сближения ценностно несопоставимых сюжетов - попытка В. М. Жирмунского связать сюжет о Дунае и Настасье с рассказом о сватовстве Кан-Ту- рали огузского эпического цикла «Китаби Коркуд». Эти сюжеты представляются учёному сходными: «основной мотив состязания в обоих случаях одинаковый - уязвлённая мужская гордость: муж-богатырь не хочет, чтобы жена-поленица, которую он победил в брачном состязании, была в глазах “людей” сильнее его».
Однако былина о Дунае и Настасье неотделима в русском эпическом сознании от её предыстории [9], в которой задан ценностный код сюжета: находясь на службе у отца Настасьи, Дунай вступает с ней в тайную связь и похваляется этим на пиру. Хвастовство Настасьи является «расплатой» Дуная за его собственное прежнее хвастовство; мотив расплаты за грех героя подчёркивается гибелью во чреве матери детей Дуная и Настасьи, прижитых ими в блуде. Когда Дуная вели на казнь по приказу отца Настасьи, он не смог освободиться собственными силами и прибег к помощи возлюбленной - таким образом, он обязан жизнью Настасье, которая всюду хвастается своим превосходством над мужем. В понимании эпической аудитории Дунай везёт на Русь иноземку, позорящую не персонально Дуная, но в его лице - всё киевское богатырство. Различие ценностных концептов чести (огузского эпического концепта «личной» чести героя и былинного концепта «коллективной» чести богатырского рода, которая является залогом ненападения на Киев иноземных царей) полностью разрушает предложенную В. М. Жирмунским аналогию.
Отсутствие ценностного анализа приводит исследователя к ложным выводам - например, В. М.Жирмунский полагает, что русские певцы применяют «эпические шаблоны» (шоЫ1 ерга) германского происхождения (первый выезд героя, побратимство, похвальба перед боем, вещие сны, богатырский меч, боевой конь и т.п.). Налицо неразличение былинного концепта хвастовства после подвига (для распространения «славы» по миру и недопущения таким образом вражеских вторжений) и концепта хвастовства как демонстрации удали с целью устрашения противника (подбрасывание к небу палицы с последующим подхватыванием у земли и т.п.). В былинах похвальба перед боем есть абсолютный маркер антигероя, русские богатыри хвастаются после совершения подвига, в противном же случае подвергаются наказанию (Илья Муромец перед боем с Сокольником, Сухман, Ставр).
Идея о том, что былины отразили народные «чаяния», позволяла учёным отказаться от бесперспективной задачи иллюстрировать былинным материалом большевистскую концепцию истории. «Героический былинный эпос лишь определённой своей частью примыкает к историческому фольклору», - писал Б. Н. Путилов [25, с. 22]. Однако удаляясь от Сциллы «историзма», исследователи неминуемо приближались к Харибде предвзятого ценностного анализа былин, предпринимаемого с классовых позиций.
Ближе всего к идее очистить эпос от идеологии эксплуататорских классов, отделить «народные» чаяния от «ненародных» подошёл В. И. Чичеров. По его мнению, подлинно народными являются лишь те былины, в которых налицо «постановка проблем, имеющих народное и общегосударственное значение» [35, с. 241] Впервые: Известия АН СССР. Отделение литерату-ры и языка. 1955. Том XIV. Выпуск I.. В «правильных» былинах, утверждал учёный, непременно сочетается «показ борьбы за свободу и независимость родины с отражением классовой борьбы, с социальной оценкой поведения господствующих классов».
«Наряду с эпосом, идеи и образы которого близки нам по своему духу, известны эпические сказания чуждые, иногда враждебные нам», - писал В. И. Чичеров. По его мнению, «феодально-клерикальные эпические сказания, возвеличивая феодалов, углубляя в интересах эксплуататорских классов национальную рознь и разжигая религиозный фанатизм, поддерживают человеконенавистническую идеологию», оказывают «вредное воздействие на сознание масс» [35, с. 241].
Заметим, что применение предложенного В. И. Чичеровым критерия «народности» эпоса не только заставило бы признать антинародный характер большинства былин, но и накладывало запрет на беспристрастное изучение внутреннего мира эпических героев. Всякого богатыря, пережившего «партийную чистку», следовало признать «воплощением моральных идеалов» [35, с. 246], а следовательно, ему должны быть чужды какие-либо сомнения и вообще внутренняя борьба (со слабостями, страстями, соблазнами).
«Срединный» (и тернистый) путь, избегающий крайностей партийного «историзма» и партийной идеологизации эпоса приводил исследователей, вслед за В. Я. Проппом, к выводу о том, что эпос отражает не память о конкретных событиях, но типичные для всех народов этапы развития мировоззрения его создателей и носителей. «Эпос есть художественное обобщение ... исторического опыта народа целой эпохи», - вторил своему учителю Б. Н. Путилов [25, с. 23]. Пользуясь уже привычным для советской науки понятием народного «идеала», представители историко-типологической (или «неомифологической», как её иногда называют) школы имели в виду, конечно, не навязываемые сверху «подлинно народные» идеалы классовой борьбы. Они пытались найти в былинах остатки мифологического сознания, черты древнейших верований и обрядов. При этом ключевым методом стало исследование структуры фольклорного текста и сближение сюжетов национальных эпосов в попытке выявления общих культовых, магических, обрядовых функций и рудиментов древнейшего мировоззрения - сближение, предлагаемое, как правило, на основании формального сходства без учёта содержательных различий, в том числе ценностного кода мотивов.
Так, В. Я. Пропп, пытаясь доказать принадлежность былины о Садко к характерному для мифологии многих народов архаическому сюжету о сватовстве героя к девушке из «иного» мира, игнорирует противоположность мотивации Садко и архаического героя - искателя невесты. Эпический Садко (в отличие, кстати сказать, от одноимённого персонажа оперы Н. А. Римского-Корсакова) ни в малейшей степени не влюблён в дочь морского царя, ни минуту не помышляет о браке с ней. В образной структуре былины не сохранилось ничего, что указывало бы на симпатию героя к Чернавке. Напротив, герой противится браку и даже, оставшись ночью один на один с навязанной ему невестой, воздерживается от близости.
В. Я. Пропп объясняет это тем, что сватовство «в настоящее время не составляет основного содержания песни» и утверждает наличие в этой былине двух противоположных по смыслу идей: древнейшего смыслового «стержня», связанного с героизацией сватовства (якобы в изначальной версии песни Садко намеренно отправлялся в морское царство за невестой), и более новой идеи, трактующей брак с морской царевной как смертельную угрозу. В качестве доказательства древнейшей «позитивной» мотивации героя учёный ссылается на то, что «морской царь относится к герою отнюдь не враждебно», и полагает, что эта «черта весьма архаическая» [23, с. 88].
Однако сам же Пропп признаёт, что «предложение морского царя полно коварства» [23, с. 107]. Морской царь действует, как и положено бесу, лукаво: он притворяется добрым, чтобы заманить Садко (сначала богатством, затем - перспективой брака с морской царевной). В. Я. Пропп опирается на наблюдение В. Г. Белинского о «покровительственных божествах», оказывающих помощь человеку, и записывает морского царя в число этих дружелюбных «хозяев» [23, с. 36]. Однако «помощь» морского царя приводит Садко на край гибели. Побившись, по совету поддонного владыки, «о велик заклад», загордившийся гусляр рискует в буквальном смысле потерять голову в споре с Великим Новогородом, и только помощь Николы Можайского спасает героя.
Едва ли можно считать «покровительством» то, что морской царь остановил корабль Садко и требует живую душу в вечное служение себе. В известном смысле история Садко есть история русского Фауста, заключившего договор с дьяволом. Аксиологический анализ былины приводит к однозначному выводу: на момент фиксации былины морской царь представлялся сказителю и аутентичной эпической аудитории отнюдь не покровителем Садко, он - коварный искуситель, к тому же губитель корабельщиков. Ничто в былине не указывает на наличие более древнего противоположного смысла.
Чтобы сблизить былину с архаичным сюжетом, В. Я. Проппу приходится пренебречь её ценностным анализом: учёный настаивает, что в былине о Садко «мы узнаём древнейший, знакомый нам сюжет в новой форме. Отправка героя в иной мир по своему происхождению есть поездка за невестой» [23, с. 105]. Заметим, что никакой «отправки» Садко в подводное царство в былине нет. Садко пускается в плаванье по торговым делам, он вовсе не собирается в гости к морскому царю. Герой не ищет на дне никаких благ; оказавшись там поневоле, он всеми силами стремится расстаться с подводным владыкой. Любовная связь с дочерью морского царя ни в малейшей мере не является ценностью ни для героя, ни для сказителя и его аудитории (в отличие, опять-таки, от аудитории оперной, наслаждавшейся любовным дуэтом Садко и Вол- ховы и парадоксальной сценой их венчания «вкруг ракитова куста»).
Принципиальное отличие исходной мотивации нельзя, вслед за В. Я. Проппом, считать простым «видоизменением сюжета». Здесь меняется не «вид» сюжета, но его содержание, ключевой смысл, модель поведения. Никакими позднейшими наслоениями невозможно объяснить столь радикального изменения «коренной» мотивации героя. Древний мифологический сюжет здесь не просто «преодолён», как утверждает В. Я. Пропп, - это другой сюжет.