Аксиологический подход в былиноведении: ценностный анализ русского эпоса во второй половине XX века. Часть 1, 1950-1960 годы
А.С. Миронов
Московский государственный институт культуры
Автор продолжает цикл статей об истории ценностного анализа в былиноведении и рассматривает период второй половины XX века. Этот период характеризуется утверждением классового подхода к анализу ценностей былин и закреплением принципа партийного «историзма» (В. И. Чичеров, Б. А. Рыбаков и другие), однако сопоставление ценностных кодов былинных и летописных сюжетов не предпринималось, поскольку не свидетельствовало в пользу их отождествления. При таком подходе исследователи исключали из поля зрения ценности, которые нелегко было объяснить спецификой конкретной исторической обстановки (сострадание, дарение, служение, молитва и т.п.), практически не изучалась структура ценностного центра былинных героев, концепты любви-жалости, чести, смелости, сопротивляемости соблазнам и т.д. Ограниченность партийной идеологизации эпоса пытались преодолеть представители историко-типологической школы (В. Я. Пропп, Б. Н. Путилов и другие), однако и они не прибегали к аксиологическому анализу русского эпоса. Лучшие силы отечественного былиноведения были скованы противостоянием исторической и историкотипологической школ; советским учёным не удавалось раскрыть подлинные ценностно ориентированные смыслы русского эпоса.
Ключевые слова: русский эпос, былина, былиноведение, русский эпический герой, ценности русского эпоса, аксиология русской былины, аксиологический подход, А. М. Астахова, В. М. Жирмунский, Д. С. Лихачёв, Е. М. Мелетинский, Б. А. Рыбаков, В. Я. Пропп, Б. Н. Путилов, В. И. Чичеров.
S. Mironov
Moscow State Institute of Culture, Ministry of Culture of the Russian Federation (Minkultury),
Khimki citi, Moscow region, Russian Federation
AXIOLOGICAL APPROACH IN EPIC STUDIES: VALUE ANALYSIS OF THE RUSSIAN EPIC IN THE SECOND HALF OF THE XX CENTURY. PART 1, 1950-1960
The author continues a series of articles about the history of value analysis in the epic studies and analyses the period covering the second half of the XX century. This time is characterized by the class approach approval to the analysis of the epics values and the consolidation of the party “historicism” principle(V. I. Chicherov, B. A. Rybakov, etc.), but the comparison of the epics codes value and Chronicles was not undertaken, because it did not indicate in favor of their identification. With this approach, the researchers excluded from the field of view the values that were not easy to explain by the specifics of a particular historical situation (compassion, donation, service, prayer, etc.), the structure of the value center of epic heroes, the concepts of love-pity, honor, courage, resistance to temptations, etc. were not studied. The representatives of the historical and typological school (V. Y. Propp, B. N. Putilov, etc.) attempted to overcome the limitation of the party epics ideologization, however, they did not implement axiological analysis of the Russian epic. The best forces of the history were bound by the confrontation of historical and historical-typological schools; Soviet scientists could not reveal the true value-oriented meanings of the Russian epic.
Keywords: Russian epic, epic, epic studies, Russian epic hero, the values of the Russian epic, the axiology of the Russian epic, the axiological approach, A. M. Astakhov, V. M. Zhirmunsky, D. S. Likhachev, E. M. Meletisky, B. A. Rybakov, V. Y. Propp, B. N. Putilov, V. I. Chicherov.
В первой половине XX века в советской России применение ценностного анализа в работе эпосоведов было затруднено по причинам политического характера: по заказу власти необходимо было отыскивать в былинах заранее заданные ценности социального и антирелигиозного протеста, демократизма, гуманизма, патриотизма [подробнее об этом см.: 17]. В то же время на Западе частные наблюдения ценностного плана не были редкостью в работах Р. Траутмана [40, р. 37], А. Мазона [39], Р. Якобсона и М. Шефтеля [38] и других. Развёрнутый аксиологический анализ был предпринят в труде Гектора и Норы Чедвиков («Развитие литературы», 1935), однако исследователи ограничились указанием на отсутствие в былинах ценностей западноевропейских эпосов (вассальной верности; доблести, выражающейся в отказе от военной хитрости; верности «слову, данному женщине» и т.д.) [см.: 37, рр. 35-41, 87-99].
В 1952 году С. Баура в своём труде «Героическая поэзия» выявляет «религиозную схему ценностей» [36, р. 24] русского эпоса. Он утверждает, что в былинах происходит, как и в духовных стихах, отрицание «героической концепции человека как самодостаточного существа» [36, р. 24]. Исследователь полагает, что русскому эпосу свойственна - в той же мере, что и «гимнам Гомера» - концепция «низости» человеческой природы и её подчинения божественному.
Следствием подавления в былинах ценностей героизма, своеволия и самодостаточности человека является, по мнению С. Бауры, «слабость характеров» богатырей, которые «развиты даже менее, чем в норвежских песнях» [36, р. 346]. «Русские герои обычно довольно бесцветны, и неудивительно, что одни и те же истории можно петь о разных героях»; по мнению исследователя, «великий воин Илья Муромец имеет мало личных черт в образе, а другие - Дюк, Ставр или Добры- ня - и того меньше» [36, р. 346]. Как можно видеть, С. Баура судит о характерах богатырей на основании ценностей западноевропейского эпоса, а также стереотипного представления о дихотомии «покорности / спячки» и «свободы / разгула» [подробнее об этом см.: 18], якобы присущей русскому характеру. Анализу исследователя не доступно духовное измерение былинного сюжета: в отличие от эпического певца, С. Баура не обладает «эпическим знанием» о ценностных кодах былин, в частности - об особенностях былинной силы, которая может покинуть согрешившего богатыря. Поэтому учёный не имеет возможности «увидеть» характер, раскрывающийся в борьбе героя со своими страстями и слабостями (например, у Ильи это - трусость и блуд (эпизод с женой Святогора), гневливость и хвастовство (бой с Сокольником); у Добрыни - сердечная чёрствость и желание избежать богатырской миссии («Добрыня и Змея»), блудная страсть («Добрыня и Маринка) и т.д.). Невнимание к духовной борьбе героя оборачивается недооценкой уровня проработки характеров.
На родине былин к середине XX века интерес к аксиологическому исследованию эпоса угасал на фоне противостояния научных лагерей: историческая школа пыталась отойти от понимания эпоса как отражения народных мечтаний и более жёстко связать былины с памятью народа об исторических событиях. Ещё в 1940 году В. И. Чиче- ров предложил определение былин, расходившееся с прежней трактовкой эпических смыслов как народных «чаяний»: «Былины - эпические песни, отразившие факты русской истории...» [34, с. 35]. В предельно простой и спорной форме эту мысль выразил академик Б. Греков: былины суть «история, рассказанная самим народом» [7].
Для выявления критериев оценки исторических лиц и событий необходимо было исследовать систему ценностей эпоса. Однако возвращение на позиции дореволюционной исторической школы оказалось возможным лишь в рамках классового подхода. Эпосоведам предлагалось использовать былинный материал исключительно для того, чтобы показать, как чутко народ осознавал свои классовые интересы и как ярко эти интересы отразились в былинах. «Эпические песни о подвигах народных героев-богатырей» возникали, как утверждал А. Никифоров [19], «по поводу конкретных исторических лиц и событий для выражения классовой оценки трудовым народом фактов общественно-политической жизни». Не случайно исследователь называл песни о богатырях «одним из видов народной исторической публицистики», по его мнению, эпические певцы выражали в них своё «активное боевое отношение к исторической действительности» [19, с. 246].
Для каждого периода российской истории А. Никифоров призывал выявлять «правильные» в классовом смысле ценности, отразившиеся в былинах. Например, во время феодальной раздробленности, по его мнению, «центральной идей русского эпоса» была необходимость «борьбы народа за национальную независимость, за общенародное единство» [19, с. 245]. Такой подход подразумевал высокую степень политической грамотности и классового сознания эпических певцов, как если бы они были своего рода политинформаторами, пропагандистами прогрессивных социально-политических и экономических явлений. Например, академик Д. С. Лихачёв полагал, что даже былина о Садко «посвящена борьбе героя» с «социальной несправедливостью». По мнению учёного, ключевой ценностью этой песни является народное происхождение избранницы героя - Чернавки, чьё прозвание якобы указывает на её происхождение из «чёрного люда» [27, с. 231].
Д. С. Лихачёв писал, что в былинах народ «оценивает своё прошлое» [27, с. 183184], но в 1950-х годах советских исследователей интересовал лишь классовый аспект этой оценки. Так, по мнению учёного, осмысливая историю древнего Новгорода, народ осознал и выразил в былинах высокую значимость «народоправства», воспоминаний о временах, когда политический «перевес» получало «эксплуатируемое большинство». В результате исследователю приходилось доказывать, что главной ценностью былины о Садко является «стремление восстановить социальную справедливость» [27, с. 234] и борьба с «устоявшимся социальным укладом» [27, с. 230] - что было, безусловно, нелёгкой задачей.
Ещё сложнее было доказать, что в былине «Вавило и скоморохи» выразились жажда «социальной справедливости» и «настроения русского крестьянства, которые особенно сильно захватывали его накануне и в период крестьянской войны начала XVII века» [27, 342]. Чтобы подобраться к этому выводу, М. О. Скрипилю пришлось доказывать, что в сюжете о противостоянии иноземному «царю Собаке» гусляра Вавилы и его святых покровителей Кузьмы и Демиа- на выразился протест против царской власти, с которой «народ ведёт борьбу и побеждает» [27, с. 342].
Помимо излюбленного советскими эпосоведами сюжета о ссоре Ильи с князем Владимиром (закончившейся, впрочем, примирением), эпос предоставлял не так много материала для подтверждения тезиса о главенстве социального протеста в системе ценностей былины. Поэтому В. П. Ад- риановой-Перетц приходилось, например, утверждать, что прозвище Ильи Муромца («старой казак») указывало на «роль казачества в противоправительственных восстаниях» и стремление былинного певца «подчеркнуть, что крестьянский сын Илья Муромец остаётся свободным и тогда, когда крестьяне уже были окончательно закрепощены» [27, с. 416].
М. О. Скрипиль справедливо полагал, что в эпосе народное творчество «подымалось до выражения раздумий народа о происшедших исторических событиях, до ... глубокой оценки их» [27, с. 264]. Однако при таком подходе исследователям приходилось вовсе исключать из поля зрения ценности, которые нелегко было обусловить спецификой конкретной исторической обстановки (сострадание, дарение, служение, молитва, побратимство и т.п.). В противном случае по необходимости следовало утверждать, что в эпоху татарщины народ понимал сострадание и другие ценности отнюдь не так, как понимал их в период феодальной раздробленности. Поскольку былинный материал не предоставлял достаточных тому доказательств, дело не могло продвинуться дальше голословных утверждений М. Сперанский писал об «изменении во времени самого миросозерцания носителей» эпоса [25, с. XVIII]; М. Плисецкий утверждал, что в былинах отражено «из-менение психологии народных масс» «на протяжении ве-ков» [20, с. 8].. В результате в советском эпосоведении долгое время не появлялось работ, раскрывающих суть «раздумий» народа о чём-либо, кроме «прогрессивных» социально-экономических явлений и необходимости защищать Родину.
Дефицит достижений на этом поприще признавала А. М. Астахова: по её мнению, если «по двум ведущим идейным линиям - героико-патриотическому пафосу и социальной проблематике - общий характер русского эпоса вполне прояснён», то «в толковании отдельных былин ещё много дискуссионных моментов», требующих «дальнейшей разработки» [3, с. 126]. Попытки связать былины с конкретными историческими событиями казались А. М. Астаховой бесперспективными. Она призывала отказаться от поиска в былинах «оценки событий» прошлого и вернуться к выявлению народных идеалов и «чаяний»: «совершенно очевидно, что в раскрытии исторических основ русского былинного эпоса единственно плодотворный путь - исходить из уяснения художественного замысла былин и отражённых в них народных идеалов» [3, с. 76]. Сторонники возвращения к поиску народных «чаяний» в эпосе ссылались при этом на слова В. И. Ленина, которые удачно «припомнил» В. Д. Бонч-Бруевич: былины важны «для изучения народной психологии» потому, что в них «отразились чаяния и ожидания народные» [6, с. 118]. Отвергая на этом основании попытки связать содержание былин с воспоминаниями о конкретных исторических фактах, В. Я. Пропп утверждал, что «былины отражают не единичные события истории, они выражают вековые идеалы народа» [24, с. 27].
А. М. Астахова в качестве главной ценности русского эпоса выдвигала «пронизывающую былины идею защиты родины и населения» [3, с. 93], указывая на «оборонительный характер эпоса, патриотическую и гуманистическую направленность подвигов главных богатырей» [3, с. 101]. В рассматриваемый период советская власть нуждалась в патриотизме граждан более, нежели в классовом осмыслении фольклорного наследия, и ставка на идею защиты Родины позволяла учёным отойти от бесперспективной задачи презентации богатырей в качестве революционеров. Самопожертвование ради защиты Отечества - эта ценность была объявлена главной идеей русского эпоса. Как доказывала А. М. Астахова, былины выдвигают «образ народного героя, забывающего личные обиды во имя высокой задачи спасения родной земли и народа» [27, с. 124].
Исследователь возвращается здесь к наблюдению, сделанному русскими славянофилами в середине XIX века. Тогда К. С. Аксаков заметил, что сила для русского богатыря - «полезное орудие для добраго дела только»; Л. Н. Майков писал в своей диссертации, что подвиги русского богатыря - не средство достижения личной выгоды, но «защита слабых и угнетённых» [12, с. 119]; наконец, О. Миллер подчёркивал, что «Илья Муромец ... ничего не ищет для себя самого», напротив, чудесная богатырская сила «налагает обязанность на того, кто ею владеет, обязанность оборонять вдов и сирот и ту кормилицу их родную мать-землю» [15, с. 803-804]. Русский эпический герой приходит на защиту обиженным, не взирая на их социальное положение, - так, Илья защищает князя Владимира [19, с. 113] и княгиню Апраксию [первая поездка Ильи Муромца: 11], царя Костянтина [12], царя Со- ломана [30]; выручает из плена царей и королевичей [32]; Алёша жалеет опозоренного князя [1] и т.д. Однако советская идеология требовала самопожертвования ради «народа», а не ради конкретных людей (среди которых могли попасться представители высших классов, а их жалеть не полагалось). Учёным пришлось скорректировать былинные концепты любви-жалости и самоотвержения, заменив сострадание конкретному человеку («слабым и угнетённым», «вдовам и сиротам») на защиту «родины и населения» в целом. В качестве примера приведём утверждение В. М. Жирмунского о том, что «центральной темой» героического эпоса русских является «героика самоотверженной борьбы за национальную независимость против врага-насильника, угрожающего родине потерей национальной независимости» [10, с. 15].
Классовый подход исключал объективный ценностный анализ былин; даже такой крупный исследователь, как В.Я. Пропп, в своём знаменитом исследовании «Русский героический эпос» вынужден был ограничиться исследованием «чаяний» сугубо общенародных. В. Я. Пропп не изучал структуру ценностного центра былинных героев, не выявлял аксиологические концепты любви, чести, молитвы, смелости, сопротивляемости соблазнам и т.д. Говоря о «вековых идеалах и стремлениях народа» [24, с. 225], учёный называл политические задачи, стоявшие, по его мнению, перед русским народом в целом: высочайший приоритет объединения страны вокруг сильного центра и единого властителя, сосредоточение внимания на защите от внешних угроз, классовая ненависть и богоборческий пафос.