Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
последние десятилетия и [основу для] радикального переосмысления еще недавно господствовавших научных взглядов. Смею сказать, что это также и самое обнадеживающее подтверждение возможности проявления творчества во Вселенной, в том числе, разумеется, и творческих способностей человека.
Я полагаю, что современная миро-система переживает сейчас период преобразований примерно такого рода, как я описал3. Нетрудно заметить, что произошло множество событий, подорвавших основы капиталистического миро-хозяйства и тем самым породивших кризисную ситуацию. Вопервых, это повсеместное разрушение сельского уклада жизни (дерурализация). Разумеется, последнее всегда превозносилось как триумф принципов модернити. Теперь не требуется так много людей, чтобы прокормить человечество. Преодолено то, что Маркс называл «идиотизмом деревенской жизни» - и такое определение широко поддерживалось за пределами марксистских кругов. Но с точки зрения нескончаемого накопления капитала подобное развитие событий означает опустошение прежде казавшегося неисчерпаемым резервуара людских ресурсов, часть которых могла периодически включаться в рыночно-ориентированное производство за мизерное вознаграждение (что позволяло восстанавливать
178
среднемировую норму прибыли, снижавшуюся усилиями их предшественников, которым удавалось при помощи профсоюзов со временем повышать уровень заработной платы и увеличивать свои доходы). Эта неустойчивая резервная армия труда, состоящая из представителей низшего класса, готовых работать за минимальную плату, на протяжении пятисот лет во всех регионах мира оставалась важнейшим элементом поддержания нормы прибыли. Но ни одна группа трудящихся не задерживалась долго в этой категории, и эта армия должна была периодически пополняться. Дерурализация делает такую практику невозможной. Это хороший пример тенденции, приблизившейся к асимптоте.
Вторая тенденция - рост социальных издержек, обусловленный правом предприятий экстернализировать свои производственные расходы. Экстернализация издержек (иными словами, фактическая оплата мировым сообществом значительной части производственных расходов той или иной фирмы) является вторым важным элементом поддержания высокого уровня прибыли и, как следствие, обеспечения бесконечного накопления капитала. До тех пор, пока кумулятивные издержки казались невысокими, этому не придавалось значения. Но внезапно пришло осознание, что они слишком значительны, и в результате повсюду в мире общественность обеспокоилась проблемами экологии. Расходы на возмещение экологического ущерба огромны. Кто будет их оплачивать? Даже если эти расходы возложить на всех людей (при явной несправедливости такой меры), проблема немедленно возникнет вновь, если правительства не настоят на интернализации компаниями всех своих издержек. Но если они это сделают, то чистая прибыль стремительно пойдет вниз.
Третья тенденция - следствие демократизации миро-системы, происходящей в результате того, что геокультура узаконила [демократическое] давление как важнейший элемент политической стабилизации. Сейчас эта тенденция развилась настолько, что народные требования стали обходиться очень дорого. На удовлетворение современных социальных ожиданий большой части человечества, касающихся поддержания на адекватном уровне [систем] здравоохранения и образова-
179
ния, в настоящее время уходит значительная доля создаваемой в мировом масштабе прибавочной стоимости. Фактически такие расходы являются формой социальной заработной платы, возвращающей производящим классам значительную часть прибавочной стоимости. Как правило, это происходит при посредничестве государства, например, в рамках реализации программ социального обеспечения. Сегодня мы являемся свидетелями серьезной политической борьбы вокруг масштабов этих расходов. Либо они будут сокращены (но насколько это совместимо с политической стабильностью?), либо норма прибыли снова снизится, причем весьма значительно. И наконец, имеет место крушение традиционных антисистемных движений или, как я их называю, «старых левых». Это не идет на пользу капиталистической системе, а представляет величайшую для нее опасность. Традиционные движения были де-факто гарантами сохранения существующей системы, поскольку убеждали опасные классы общества в том, что им принадлежит будущее, что более равноправное общество вот-вот будет создано (если не для них, то для их детей); тем самым эти движения подпитывали как оптимизм [простых людей], так и их терпение. За последние двадцать лет вера народа в эти движения (во всех их вариациях) рухнула, а вместе с ней и их
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
способность направлять гнев в безопасные русла. Поскольку фактически все эти движения пропагандировали укрепление государственных структур (с целью трансформации системы), вера в такие реформистские государства тоже была основательно подорвана. Это меньше всего устраивает защитников нынешней системы, несмотря на всю их антигосударственную риторику. Предприниматели очень рассчитывают на государство, призванное гарантировать им монопольные позиции в экономике и подавлять «анархические» выступления опасных классов. Сегодня повсюду в мире мы наблюдаем ослабление государственных структур, а это приводит к растущему чувству незащищенности и созданию все большего числа специальных охранных структур. В некотором смысле это дорога назад, к феодализму.
Что можно сказать о социальных изменениях в рамках такого сценария? Можно утверждать, что мы опять стали сви-
180
детелями гибели исторической системы, аналогичной краху европейского феодализма пять или шесть столетий назад. Что будет дальше? Точного ответа на этот вопрос мы не можем знать. Мы находимся в ситуации системной бифуркации, а это значит, что весьма незначительные разрозненные действия различных групп могут радикально изменить направление векторов и институциональные формы. Можем ли мы сказать, что живем в самый разгар фундаментальных структурных изменений? Даже этого мы не в состоянии утверждать. Мы лишь можем утверждать, что нынешняя историческая система вряд ли просуществует еще сколь-либо длительный срок (быть может, максимум пятьдесят лет). Что придет ей на смену? Это может быть другая структура, в основе своей похожая на нынешнюю, а может быть, и структура, радикально от нее отличающаяся. Это может быть одна структура, общая для целого географического региона, или же множество структур в разных уголках планеты. Как аналитики мы не будем уверены в результате до тех пор, пока процесс не завершится. Как участники процесса, живущие в реальном мире, мы будем делать все, что сочтем целесообразным для создания разумного общества.
В данном докладе я предложил метод анализа той или иной исторической системы с точки зрения социальных изменений, используя в качестве примера анализ современной миро-системы. Когда некая историческая система находится в стадии генезиса или распада (распад одной системы -это всегда генезис другой или других систем), можно назвать это социальным изменением, при котором историческая система одного типа заменяется исторической системой другого типа. Примером может служить ситуация в Западной Европе, когда феодализм был вытеснен капитализмом. Но если одна историческая система сменяется другой системой того же типа, то это нельзя назвать социальным изменением. Примером могут служить события в Китае, когда империю династии Мин сменила империя маньчжуров. Эти империи отличались друг от друга во многих аспектах, но не по существу. В настоящее время мы переживаем процесс глубокой транс-
181
формации нашей миро-системы, но пока не знаем, повлечет это за собой фундаментальные социальные изменения или нет.
Такой альтернативный метод анализа представлений о социальных изменениях позволяет нам убедиться, что при рассмотрении действующей исторической системы видимость социальных перемен может быть очень обманчивой. Детали могут изменяться, но качества, определяющие суть системы, могут оставаться прежними. Если нас интересуют фундаментальные социальные изменения, следует пытаться обнаружить длительные тренды и отличать их от циклических ритмов, а также прогнозировать, до каких пор эти долговременные тенденции могут набирать силу, не нарушая равновесия, лежащего в основе системы.
Более того, когда мы переходим от анализа конкретной исторической системы к анализу общей истории человечества, то у нас нет каких бы то ни было оснований предполагать наличие линейной тенденции. До сих пор в известной нам истории любые расчеты, основанные на таком предположении, давали весьма неопределенные результаты и порождали великий скепсис в отношении любых теорий прогресса. Возможно, социологи 20 000 года, имея материал для более глубокого взгляда в историю, смогут утверждать, что глобальные долговременные тенденции существовали всегда, вопреки всем циклическим ритмам, о которых свидетельствуют кажущиеся постоянными переходы от исторических систем одного типа к историческим системам другого. Может быть. Пока же мне с философских и нравственных позиций представляется более благоразумным допустить, скорее, возможность прогресса, чем его предопределенность. Мое осмысление последних пяти столетий заставляет меня усомниться в том, что история современной миро-системы являет собой пример заметного прогресса нравов и, напротив, оставляет основания
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
считать ее примером их упадка. И это позиция здравомыслящего человека, а не убежденного пессимиста, разуверившегося в будущем.
Сегодня, как и в другие моменты упадка исторических систем, мы стоим перед историческим выбором, на оконча-
182
тельный итог которого может реально повлиять наш личный и коллективный вклад. Однако сегодняшний выбор в одном отличается от предыдущих. Это первый выбор, в который вовлечен весь мир, поскольку историческая система, в которой мы живем, впервые охватывает всю планету. Исторический выбор - это моральный выбор, но рациональный анализ социологов может сделать его осмысленным и, таким образом, определить нашу моральную и интеллектуальную ответственность. Я умеренно оптимистичен, полагая, что мы с достоинством примем этот вызов.
183
То, что для производящего класса представляется «политикой», для класса интеллектуалов становится «рациональностью». И странно, что некоторые марксисты ставят «рациональность» выше «политики», почитая идеологическую абстракцию больше, чем экономическую конкретику.
Антонио ГРАМШИ «Тюремные тетради»
Дело не только в том, что интеллектуалы превратили политику в рациональность, но и в том, что, утверждая таким образом достоинства рациональности, они выражали свой оптимизм и подпитывали оптимизм в других. Согласно их кредо, по мере приближения к правильному пониманию реального мира формируются условия для лучшего управления реальным обществом, а следовательно, для более полного раскрытия человеческого потенциала. Общественные науки как способ упорядочения знаний не только основывались на этой вере, но и полагали себя наилучшим методом осуществления рациональных исканий.
Так было не всегда. Некогда социальная мысль находилась под влиянием всепроникающего пессимизма. Общество считалось несправедливым и несовершенным, и ему, как предполагалось, суждено было навеки таким оставаться. Мрачное представление св. Августина, что на всех нас лежит несмыва-
* Вступительное слово на Международном коллоквиуме «Университеты и обществоведение: новые пути к общественной рациональности», организованном Итальянской ассоциацией социологов, Палермо, Италия, 26-28 октября 1995 года.
187
емое клеймо первородного греха, господствовало на протяжении большей части истории христианской Европы. По сравнению с другими подходами это была, несомненно, исключительно суровая хронософия. Но и другие воззрения, более близкие к идеям стоиков, и даже к традиции, идущей от Дионисия, не гарантировали [безоблачного] будущего. Буддистское искание нирваны представлялось долгим и трудным путем, пройти которым могли столь же немногие, как и обрести святость в христианстве.
То, что современный мир торжествовал, упиваясь «модернистским» мировоззрением (Weltanschauung) так долго, обусловлено тем, что он провозгласил хронософию, обращенную к реальности, универсальную и оптимистичную. Общество, каким бы несовершенным оно ни было, можно сделать лучше, причем лучше для каждого. Вера в возможность улучшения общества служила краеугольным камнем [эпохи] модернити. При этом, что следует подчеркнуть, не утверждалось, будто люди непременно станут более нравственными. Индивидуальное преодоление греховности, на что издавна были направлены религиозные искания, оставалось во власти Божьего суда (и Божьей милости). Его признание и вознаграждение за него относились к потустороннему миру. Мир модернити, напротив, был предельно реальным. Любые обещания должны выполняться здесь и сейчас или, по меньшей мере, в ближайшем будущем. Ориентиры этого мира были однозначно материалистичны, поскольку обещался экономический прогресс - в конечном счете опять-таки для каждого. Его перспективы в нематериальной сфере, воплощенные в понятии свободы, в итоге [также] могли быть сведены к материальным выгодам, а те из предполагаемых свобод, которые к ним не сводились, обычно отвергались как ложные.
Наконец, следует отметить, сколь коллективистскими были идеалы модернити. Философы и
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
обществоведы этой эпохи столь убежденно рассуждают о центральной роли индивида в современном мире, что мы теряем из вида, в какой степени этот мир сформировал первую в истории поистине коллективистскую геокультуру, первое в истории эгалитаристское мировосприятие. Обещалось, что наша историческая
188
система достигнет однажды такого социального порядка, когда каждый обретет должную, а следовательно, относительно равную долю материальных благ, когда никто не будет иметь привилегий. Разумеется, я говорю лишь об устремлениях, а не о реалиях. Но все же ни один философ в средневековой Европе, в Китае времен династии Тан или в халифате Аббассидов [даже] не предполагал, что однажды все люди могут стать материально обеспеченными, а привилегии навсегда исчезнут. Все прежние философские учения считали иерархию неизбежной и в силу этого отвергали возможность «земного» коллективизма.
Поэтому, если мы хотим постичь сегодняшние дилеммы нашей исторической системы - капиталистического миро-хозяйства - и разобраться, почему концепция рациональности уже не наполняет нас прежним энтузиазмом, нам следует начать, как я полагаю, с осознания той степени, в какой [эпоха] модернити основывалась на материалистических и коллективистских посылках. В силу ее глубокой внутренней противоречивости сделать это непросто. Raison d'être капиталистической экономики, ее движущей силой было бесконечное накопление капитала. Основанное на изъятии прибавочной стоимости у одних людей и перераспределении ее в пользу других, оно несовместимо с материалистическими и коллективистскими идеалами. Капитализм материальный вознаграждает лишь некоторых и потому никогда не обещает успеха всем.
Как обществоведам, нам известно, что один из самых плодотворных подходов к анализу социальной реальности заключается в том, чтобы сосредоточить внимание на центральном противоречии и попытаться объяснить как его причины, так и следствия. Именно это я и предлагаю сделать. Я остановлюсь на том, почему идеологи [эпохи] модернити давали своим согражданам невыполнимые обещания, почему этим обещаниям долгое время верили, почему им не верят сегодня и каковы последствия этого разочарования. И наконец, я попытаюсь оценить значение всего этого для нас как обществоведов, прокламирующих (пусть даже и не всегда практикующих) [принципы] рационализма.
189
В обществоведении связь между подъемом капиталистической миро-системы и развитием науки и технологий выглядит очевидной. Но почему эти процессы связаны исторически? На этот вопрос Маркс и Вебер (как и многие другие) отвечали, что капиталистам приходилось действовать «рационально», если они стремились достичь своей основной цели - максимизации прибыли. Коль скоро капиталисты направляют всю энергию на достижение именно этой цели, они будут делать все от них зависящее для снижения издержек производства и выпуска пользующейся спросом продукции, а это предполагает применение рациональных методов не только к самому процессу производства, но и к управлению им. Поэтому они считают любые технологические достижения исключительно полезными и делают все возможное, чтобы способствовать развитию науки, стоящей за этими достижениями.
Все это так, но, на мой взгляд, не вполне объясняет сути дела. Можно предположить, что люди, стремившиеся к получению прибыли, как и люди, способные двигать вперед науку, имелись, приблизительно в одинаковых пропорциях, во всех основных цивилизационных центрах, причем на протяжении тысячелетий. Джозеф Нидхэм в своей фундаментальной работе «Наука и цивилизация в Китае» показывает масштаб научных проектов [, предпринимавшихся] китайской цивилизацией. И мы хорошо знаем, насколько интенсивной и коммерциализированной была экономическая жизнь Китая. Мы снова приходим к классическому вопросу: «Почему же Запад?» Я не предлагаю обсуждать его в очередной раз. Многие обращались к нему [ранее], и я в том числе1. Я хотел бы просто отметить очевидное для меня фундаментальное отличие, которое заключается в том, что в современной миро-системе технологический прогресс приносил очевидные выгоды, определявшие отношение к нему не только предпринимателей, имевших вполне понятные причины поощрять изобретателей и новаторов, но и политических лидеров, мотивы которых всегда были более сложными и периодически
190
проявлявшаяся враждебность которых технологическому прогрессу становилась в разных странах
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
и в разные эпохи основным препятствием на пути научных революций, подобных начавшейся в Западной Европе в XVII столетии.
Из этого я делаю четкий вывод: именно капитализм стал основой технологического развития, а не наоборот. Это очень важно, поскольку именно здесь лежит ключ к пониманию властных отношений. Современная наука представляет собой порождение капитализма и зависима от него. Ученые получали одобрение и поддержку со стороны общества, ибо предлагали проекты конкретных улучшений реального мира - замечательные механизмы, которые позволяли увеличить производительность, преодолеть ограничения времени и пространства, обеспечить каждому человеку лучшие условия жизни. Наука работала.
Вокруг этой научной деятельности сложилось целое мировоззрение. Утверждалось, что ученые лишены и должны быть лишены собственного интереса. Утверждалось, что ученые привержены и должны быть привержены «эмпирическому» подходу. Утверждалось, что ученые посвящают и должны посвящать себя поискам «абсолютной» истины. Утверждалось, что ученые стремятся и должны стремиться к поискам «простоты». Их задачу видели в анализе сложных явлений и нахождении простых и даже простейших законов, управляющих этими явлениями. И наконец, - что, может быть, наиболее важно - утверждалось, что ученые выявляют и должны выявлять непосредственные причины [явлений], а не их первопричины. Более того, эти представления и требования казались неотделимыми друг от друга, и их следовало воспринимать как нечто единое. Идеалы науки, в той мере, в какой они претендовали на то, чтобы всеобъемлющим и достоверным образом представлять деятельность ученых, были, конечно, окутаны мифами. В своей блестящей работе «Социальная история истины»2 Стивен Шейпин показал центральную роль, которую играли общественный престиж и авторитет, не связанные с научной деятельностью, в определении научной состоятельности и статуса [членов] Лондонского Королевского общества в XVII веке.
191
То была, как он отмечает, состоятельность джентльменов, основывавшаяся на цельности личности, на доверии, чести и чувстве гражданского долга. И все же наука, эмпирическая наука, особенно ньютоновская механика, казавшаяся ее воплощением, стала той моделью, к которой неизбежно стали обращаться обществоведы, моделью, которую они впоследствии стремились копировать3. А тот джентльменский дух науки, на котором неизменно настаивал мир модернити, был единственным возможным выражением рациональности, и это надолго стало лейтмотивом всего интеллектуального класса.
Но что означает рациональность? Обширная дискуссия на эту тему хорошо знакома любому социологу. Она отражена в работе Макса Вебера «Хозяйство и общество»4. Вебер приводит две пары определений рациональности. Первая обнаруживается в его типологии четырех видов социального действия. Два из этих видов признаются [автором] рациональными - «целерациональный» (zweckrational) и «ценностно-рациональный» (wertrational). Вторая пара встречается в его оценках экономической активности, где он отмечает «формальную» и «сущностную» рациональность. Эти две антиномии почти идентичны, хотя и не вполне; по крайней мере, как мне кажется, не во всех своих значениях.
Позвольте мне для прояснения вопроса привести довольно большой отрывок из Вебера. В его концепции целерациональное социальное действие - это действие, «в основе которого лежит ожидание определенного поведения предметов внешнего мира и других людей; эти ожидания используются в качестве 'условий' или 'средств' для достижения активным субъектом своих рационально поставленных и продуманных целей» (1:24). Ценностно-рациональное социальное действие определяется им как действие, «основанное на вере в самодовлеющую ценность неких этических, эстетических, религиозных или других форм поведения, независимо от той степени, в какой они способны обеспечивать успех»
(1:24-25).
Далее Вебер поясняет эти определения на конкретных примерах:
192
Примером чисто ценностно-рациональной ориентации могут послужить действия людей, которые, невзирая на возможный для себя ущерб, претворяют в жизнь свои убеждения о долге, достоинстве, красоте, религиозных предначертаниях, благочестии или важности некоего «предмета» любого рода. В рамках нашей терминологии, ценностно-рациональное действие всегда подчинено «заповедям» или «требованиям», в повиновении которым видит свой долг данный индивид. Лишь в той мере, в какой человеческое действие ориентировано на выполнение таких безусловных требований, можно говорить о ценностно-рациональном действии. Такое встречается в различной, большей частью весьма незначительной степени. Тем не менее из дальнейшего изложения станет ясно, что значение
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.