Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
такого типа [социального] действия настолько серьезно, что позволяет его выделить в особый тип [действия], хотя здесь и не делается попытка дать исчерпывающую в каком-либо смысле классификацию типов [человеческого] действия.
Действие является целерациональным (zweckrational) в том случае, если цель, средства и побочные результаты рационально взвешиваются и просчитываются. Это включает в себя рассмотрение альтернативных средств достижения цели, связей между целью и побочными последствиями и, наконец, отношения различных возможных целей друг к другу. Таким образом, в данном случае
действие не аффективно и не традиционно*. Выбор между конкурирующими и сталкивающимися целями и следствиями может быть ориентирован ценностно-рационально. В таком случае поведение целерационально только по своим средствам. С другой стороны, индивид, вместо того чтобы руководствоваться рациональной ориентацией на систему ценностей, может включить конкурирующие и сталкивающиеся цели просто как данные субъективные потребности в шкалу по степени их сознательно взвешенной необходимости. Впоследствии он может ориентировать свое поведение таким образом, чтобы эти потребности по возможности удовлетворялись в установленном порядке, по принципу «предельной полезности». Ценностно-рациональная ориентация может, следовательно, находиться в различных отношениях с целерацио-
* Аффективное и традиционное действия представляют собой два других выделяемых М.Вебером типа социального действия, но в данном случае не рассматриваются. - Прим. ред.
193
нальной ориентацией. С целерациональной точки зрения ценностная рациональность всегда иррациональна. Действительно, чем больше абсолютизируется ценность, на которую ориентируется поведение, тем более «иррационально» в этом смысле само поведение. Ибо чем безусловнее для индивида самодовлеющая ценность [поведения] (чистота убеждения, красота, абсолютное добро или выполнение своего долга), тем в меньшей степени он принимает во внимание последствия совершаемых действий. Впрочем, абсолютная целерациональность действия, игнорирующая фундаментальные ценности, рассматривается лишь как предельный случай. (1:25-26)
Обратимся теперь к другой веберовской трактовке, которую я также хотел бы воспроизвести полностью:
Формальная экономическая рациональность» определяется мерой технически возможного для хозяйства и действительно применяемого расчета. Напротив, «сущностная рациональность» характеризуется степенью, в какой обеспечение определенной группы людей жизненными благами достигается посредством экономически ориентированного социального действия, учитывающего (в прошлом, настоящем или потенциально) определенные ценностные постулаты (wertende Postulate), независимо от природы этих ценностей. А они могут быть весьма разнообразны.
1.Данная терминология должна служить лишь выработке более ясного понимания слова «рациональное». Она представляет собой всего лишь более последовательное определение понятий, постоянно используемых в дискуссии о «рациональности» и экономических расчетах, в которых фигурируют деньги и товары.
2.Система хозяйственной деятельности может быть названа «формально» рациональной в той степени, в какой удовлетворение потребностей - основная цель рациональной экономики - может быть выражено и выражается количественно. Техника расчетов и, в частности, то, ведутся ли они в денежной или натуральной форме, выглядит непринципиальной. Данное понятие [формальной рациональности] является, таким образом, точным, по крайней мере в том смысле, что денежные оценки обеспечивают максимальную степень формальной исчислимости. Разумеется, и это верно лишь отчасти, при прочих равных условиях.
194
3. В свою очередь, понятие «сущностной рациональности» далеко не однозначно. Лишь один элемент является общим для любого «сущностного» анализа: такой анализ не ограничивается простой констатацией чисто формального и (относительно) однозначного факта, что целенаправленное действие основано на рациональном расчете, использующем наиболее совершенные технические методы, но определенным образом принимает во внимание высшие ценности, будь то этические, политические, утилитарные, гедонистические, феодальные ([сословные] ständisch), эгалитаристские или какие-либо еще, а результаты хозяйственной деятельности, как бы «рационально» исчислены они ни были, оцениваются также и по шкале «ценностной рациональности» или «сущностной целерациональности». Для этого типа рациональности существует бесконечное множество возможных шкал ценности, причем коммунистические и социалистические идеалы представляют лишь один из возможных вариантов. Последние, не будучи никоим образом однозначными сами по себе, всегда содержат элементы социальной справедливости и равенства. Среди прочих вариантов - критерии статусных различий, способности к власти, особенно к ведению войны, способности к политическому объединению; все эти элементы, как и многие другие, потенциально обладают «сущностным» значением. Однако ценность всех этих подходов заключается прежде всего в том, что они представляют собой базу для оценки результатов хозяйственной деятельности. Можно также независимо от них с этической, аскетической, эстетической и других точек зрения оценивать как дух этой деятельности ( Wirtschaßgesinnung), так и ее инструменты. В рамках этих подходов «чисто формальная» рациональность денежных расчетов может рассматриваться как второстепенная или даже противоречащая предусматриваемым ими конечным целям, независимо даже от результатов, вытекающих из современного отношения к вычислениям. Целью этих размышлений не является вынесение ценностных суждений в данной сфере, но лишь определение и разграничение понятия «формального». В данном контексте «сущность» сама в определенном смысле «формальна», то есть является абстрактным родовым понятием. (1:85-86)
Когда я говорю, что смыслы этих двух пар определений не вполне идентичны, я допускаю, что
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
моя интерпретация весьма субъективна. Мне кажется, что, разграничивая целе-
195
рациональное и ценностно-рациональное социальные действия, Вебер более высоко оценивает роль последнего. Он говорит о «безусловных требованиях». Он напоминает о том, что с точки зрения целерационального социального действия «ценностная рациональность всегда иррациональна». Однако, обращаясь к формальной и сущностной рациональности, он меняет ход своих рассуждений. Вполне рациональные подходы «не ограничиваются простой констатацией того чисто формального и относительно однозначного факта, что действие основано на 'целенаправленном' рациональном расчете», но и дают возможность оценивать его, используя соответствующую ценностную шкалу.
Можно было бы рассмотреть эту непоследовательность как одно из проявлений двусмысленности позиции Вебера по вопросу о роли интеллектуалов в мире модернити. Но сейчас меня интересует другое. Я полагаю, что эта двусмысленность, отмечаемая в веберовских классификациях, представляет собой часть геокультуры современного мира. Вернемся к цитате из Грамши, использованной в качестве эпиграфа к данному выступлению. Когда Грамши отмечает, что являющееся политическим для производящего класса представляется классу интеллектуалов как рациональное, он указывает именно на эту фундаментальную двусмысленность. Называя «политическое» «рациональным», не пытаемся ли мы отодвинуть вопросы сущностной рациональности на второй план по отношению к вопросам рациональности формальной, которые в таком случае останутся единственным предметом обсуждения? И если это так, то не потому ли, что в проявлениях формальной рациональности заключена не всегда признаваемая, но достаточно заметная приверженность ценностно-рациональному способу действий, способу, который, по Веберу, предполагает рассмотрение сталкивающихся целей «как субъективных потребностей и ранжирование их по степени сознательно взвешенной необходимости»? Как отмечает Вебер, в этом и состоит принцип предельной полезности. Но для выявления того, что именно является предельно полезным, необходимо разработать соответствующую шкалу. Кто ее задает, тот и определяет результат.
196
Говорить о рациональности - значит оставлять в тени политические, ценностно-рациональные альтернативы и не допускать [оценки] процесса, как того требует сущностная рациональность. В XVI-XVIII веках интеллектуалы еще могли быть уверены в том, что главным врагом рациональности является средневековый клерикальный обскурантизм. Их девиз был громко и четко сформулирован Вольтером: «Раздавите гадину». Все изменила Французская революция, трансформировавшая и прояснившая смысл всемирного культурно [-цивилизационно] го спора. Как я неоднократно утверждал5, она в гораздо большей степени изменила миро-систему, чем собственно Францию. Именно благодаря революции в рамках миро-системы была создана жизнеспособная и долговечная геокультура, и одним из важнейших следствий этого стала институционализация общественных наук. Здесь мы подходим к основной части наших рассуждений.
Французская революция и последовавшая за ней наполеоновская эпоха распространили в масштабах миро-системы два убеждения, которые захватили умы людей и которых не смогло поколебать жестокое сопротивление со стороны очень влиятельных сил. Эти убеждения заключаются в том, что, во-первых, политические перемены постоянны и являются нормой и, вовторых, суверенитет принадлежит «народу». Они не были широко распространены до 1789 года, но затем обрели огромный вес и сохраняют свое влияние по сей день, несмотря на множество содержащихся в них противоречий. Проблема, связанная с этими идеями, заключается в том, что в качестве аргументов они доступны всем - не только тем, кто обладает властью, авторитетом и/или высоким социальным положением. Этими аргументами могут воспользоваться и «опасные классы» (данное понятие появилось в начале XIX века и обозначило людей и [социальные] группы, которые не обладали ни властью, ни авторитетом, ни [достойным] социальным статусом, но тем не менее заявляли о своем желании участвовать в политической жизни). К ним относились: численно растущий городской пролетариат За-
197
падной Европы; обезземеленные крестьяне; ремесленники, которых развитие машинного производства могло лишить средств к существованию, и нищие иммигранты из иных культурных
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
зон.
Проблемы социальной адаптации таких групп и возникающие при этом конфликты в обществе хорошо знакомы социологам и представителям других общественно-исторических наук; они издавна исследовались в нашей литературе. Но какое отношение это имеет к понятию рациональности? В действительности самое прямое. Как известно, политическая проблема, поставленная опасными классами была не из простых. В тот самый момент, когда развитие капиталистического миро-хозяйства начало набирать обороты в смысле роста производительности и максимального устранения препятствий, создаваемых временем и пространством на пути быстрого накопления капитала (что мы ошибочно назвали индустриальной революцией, будто она началась только в то время) , когда капиталистическое миро-хозяйство распространялось по всему земному шару (что мы ошибочно назвали переходом к «империализму», как будто раньше ничего подобного не происходило), опасные классы стали серьезнейшей угрозой стабильности миросистемы (что мы больше не хотим называть классовой борьбой, хотя это была именно она). Можно предположить, что образованные и стоящие на страже своих интересов привилегированные классы должны были находить на новые вызовы все более изощренные ответы. В то время этому служили общественные идеологии, общественные науки и общественные движения. Все они заслуживают внимания, но я буду говорить преимущественно об общественных науках.
Если политические перемены считаются нормой и если повсеместно признано, что суверенитет принадлежит народу, то вопрос состоит в том, как усмирить тигра или, говоря более строго, как умерить социальную стихию, преодолеть смуту и раскол [в обществе], но при этом остаться на пути перемен. Для этого и нужны идеологии - политические программы для управления переменами. Три основные идеологии XIX-XX веков представляют собой три возможных спо-
198
6а контроля над переменами: замедлить их насколько возможно, выбрать единственно правильный темп или подстегнуть их. Они получили разные ярлыки: правая, центристская и левая. Или (что более выразительно): консерватизм, либерализм и радикализм (социализм). Их мы хорошо знаем.
Консерваторы обращались к ценности старых, проверенных временем институтов - к семье, общине, церкви, монархии - как к источникам человеческой мудрости, способным регулировать политические решения и нормы поведения. Утверждалось, что любые перемены, одобренные этими «традиционными» структурами, получают высшую санкцию и должны осуществляться с большим благоразумием. Радикалы, напротив, считали, что политические решения должны выноситься на основе «всеобщей воли», которая, согласно Руссо, воплощает в себе идею народного суверенитета. Они утверждали, что политические решения должны отражать эту «всеобщую волю», и чем оперативнее, тем лучше. Приверженцы среднего пути, известные как либералы, ставили под сомнение вечную ценность традиционных институтов, слишком зависимых от императивов сохранения существующих привилегий, равно как и адекватность выражения «всеобщей воли», излишне зависимой от прихотей большинства, способного преследовать лишь краткосрочные цели. Они предлагали передать сферу вынесения решений в ведение специалистов, которые, тщательно оценивая степень рациональности существующих и проектируемых институтов, выработали бы вариант постепенных и сбалансированных реформ, то есть выбрали бы нужный темп политических перемен.
Я не буду рассматривать здесь европейскую политическую историю XIX века или всемирную историю ХХ-го, а ограничусь подведением итогов. Либеральная идея «среднего пути» одержала победу. Либеральные убеждения легли в основу геокультуры нашей миро-системы. Они определяют политические структуры ведущих государств, создавших модель, к воплощению которой следовало и следует стремиться другим государствам. В наибольшей мере очевидно воздействие либерализма на консерватизм и радикализм. Эти два движения, бывшие некогда идеологическими альтернативами ли-
199
беральному пути, оказались сведены до уровня вариантов либерализма, вполне уподобились ему (по крайней мере, в период с 1848 по 1968 год). При помощи триединой политической программы (всеобщее избирательное право, государство благосостояния, формирование национальной идентичности в сочетании с ориентированным вовне расизмом) либералам XIX столетия удалось устранить угрозу, которую представляли опасные классы. В XX веке либералы пытались воспользоваться подобной программой для усмирения опасных классов «третьего мира», и, как
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
долгое время казалось, небезуспешно6.
Стратегия либерализма как политической идеологии заключалась в управлении переменами, чем должны были компетентно заниматься компетентные люди. Таким образом, во-первых, либералы считали своем долгом позаботиться о том, чтобы к управлению допускались лишь компетентные люди. И поскольку они полагали, что компетентность не передается по наследству (как ошибочно считали консерваторы) и не приходит вместе с предпочтениями большинства (как неверно полагали радикалы), то оставался один выход: управлять должны наиболее достойные. Это означало обращение к классу интеллектуалов или, по крайней мере, к тем его представителям, которые были готовы заняться «практическими» делами. Второе требование заключалось в том, чтобы эти компетентные люди действовали не на основе предрассудков, а на основе заранее получаемой информации о возможных последствиях предлагаемых реформ. Для этого им требовалось знать принципы функционирования общественных механизмов; значит, им нужны были исследования и исследователи. Обществоведение оказалось жизненно необходимо либерализму.
Связь между либеральной идеологией и обществоведением была и остается весьма тесной, причем не только на экзистенциальном уровне. Я говорю не о том, что все социологи были адептами либерального реформизма (это действительно так, но не имеет особого значения). Главное, что я хочу подчеркнуть, - это то, что либерализм и обществоведение базируются на одном и том же убеждении - на уверенности в
200
способности человека к совершенствованию, проистекающей из умения регулировать общественные отношения на научной (то есть рациональной) основе. Дело не только в том, что либералы и обществоведы разделяли это убеждение - без него они не могли бы существовать; они встроили его в свои институциональные структуры. Фундаментальное сходство вылилось в неразрывный союз. Я вовсе не отрицаю того, что среди обществоведов было немало консерваторов или радикалов. Следует отметить, однако, что почти никто из них не отклонялся слишком далеко от центральной посылки, согласно которой все наши действия должны диктоваться самодостаточной рациональностью.
Единственное, чего не предприняли обществоведы, так это просчитывания последствий разделения рациональности на формальную и сущностную, что позволило бы четко осознать социальную роль каждого из типов рациональности. Но до тех пор, пока социальный мир достаточно хорошо функционировал с точки зрения либеральной идеологии, то есть до тех пор, пока господствовало оптимистическое мнение о необратимости прогресса, пусть даже и нестабильного, эти вопросы могли быть отодвинуты на задний план. Думаю, что так было даже в то страшное время, когда фашисты обрели гигантскую власть. Их мощь поколебала незатейливую веру в прогресс, но так и не сломила ее.
Заголовок для этого раздела я выбрал с намеком, разумеется, на знаменитую работу Зигмунда Фрейда «Недовольство культурой»7. Эта работа - важное социологическое заявление, даже несмотря на то, что для объяснения своих основных положений автор пользуется теорией психоанализа. Фрейд излагает центральную проблему довольно просто:
Данная нам жизнь слишком тяжела, она приносит нам слишком много боли, разочарований, неразрешимых проблем. Чтобы ее вынести, нам не обойтись без облегчающих средств (как говаривал Теодор Фонтане, нам не обойтись без вспомо-
201
гательных конструкций). Такие средства, по всей видимости, подразделяются на три группы: сильное отвлечение, позволяющее нам едва замечать свои несчастья; заменители удовлетворения, несколько их уменьшающие; и наркотики, делающие несчастья неощутимыми. Что-нибудь подобное всегда необходимо. (25)
Но почему людям так трудно быть счастливыми? Фрейд выделяет три источника человеческого страдания:
а именно: всесилие природы, бренность нашего тела и недостатки учреждений, регулирующих взаимоотношения людей в семье, государстве и обществе. Насчет первых двух наш ум не знает колебаний: мы принуждены признать эти источники страданий неизбежными и подчиниться. Мы никогда не добьемся полноты власти над природой; наш организм, сам часть природы, всегда останется бренным, ограниченным в приспособлении и в деятельности. Такое признание не ведет
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
к параличу деятельности, напротив, оно указывает направление нашим действиям. Если уж мы не в силах избавиться от всех страданий, то мы можем устранить одни, смягчить другие - в этом убеждает нас опыт многих тысячелетий. Иным является наше отношение к третьему, социальному источнику страданий. Его нам хотелось бы вообще устранить, ибо мы не в состоянии понять, почему нами же созданные институты не должны служить нам, скорее, защитой, быть благодеянием. (43-44)
Сделав это заявление, Фрейд начинает говорить как историк. Размышляя в 1920-е годы об отношении людей к социальным источникам их бед, он отмечает появившееся чувство разочарования:
За время жизни последних поколений люди достигли изумительного прогресса в естествознании и его технических применениях, их господство над природой необычайно укрепилось. Всем известны различные стороны этого прогресса, вряд ли есть нужда их перечислять. Люди гордятся этими достижениями и имеют на то право. Но они заметили, что ново-обретенное господство над пространством и временем, подчинение сил природы, исполнение желаний тысячелетней давности не увеличили наслаждения от жизни и не сделали их счастливее. (46)
202
Посмотрим, что хочет сказать нам Фрейд. Люди пытаются искоренить социальные источники своих бед, поскольку они кажутся единственно им подвластными. Фрейд не говорит о том, правильно ли такое восприятие, он лишь утверждает, что оно понятно. Я уже отмечал, что либерализм дал представителям опасных классов надежду на то, что устранение социального источника несчастий станет однажды возможным. Неудивительно, что это заявление было принято с таким воодушевлением. Неудивительно, что консерваторам и радикалам пришлось сплотиться вокруг либеральных идей. Более того, либералы заявляли, что могут гарантировать успех посредством распространения рациональности. Они указывали на очевидные достижения, обусловленные применением рациональности в естественных науках, и утверждали, что она будет столь же эффективна в науках социальных. Именно мы, обществоведы, поручались за это.
Фрейд утверждает также, что люди защищаются от страданий тремя способами: отвлечением, использованием субститутов удовлетворения и интоксикацией. И следует, наконец, задать себе вопрос: а не были ли гарантии рациональности, обещания несомненного прогресса одной из форм интоксикации, тем опиумом народа, о котором говорил Маркс, или опиумом самих интеллектуалов, как парировал Марксу Раймон Арон? Вполне возможно, что правы были и Маркс, и Арон. Наконец, Фрейд предполагает, что в современном обществе начинает распространяться неудовлетворенность анастетиками. Запасы «опиума» иссякают. Пристрастившимся же для достижения прежнего эффекта требуются все большие дозы. Побочное действие оказывается слишком сильным. Одни умирают; другие бросают вредную привычку.
Фрейд застал лишь начало этой эры. Все эти процессы развернулись куда более масштабно на моих глазах, в 1970-1980-х годах. И сегодня выжившие начинают массово отказываться от вредного пристрастия. Чтобы понять это, необходимо вернуться к вопросу о том, как власть имущие ответили на вызов, брошенный опасными классами. Я уже говорил о трех способах: об общественных идеологиях, обществен-
203
ных науках и общественных движениях. Возможно, вы удивились тому, что я включаю общественные движения в число инструментов власти - ведь обычно они считаются структурами, противостоящими власти и порой стремящимися полностью разрушить ее основания.
Безусловно, в стандартном понимании сущности этих движений содержится большая доля правды. Антисистемные силы, появившиеся на политической арене в XIX веке в двух основных формах - социалистических (рабочих) и националистических движений - действительно находились в оппозиции власти и зачастую стремились полностью разрушить ее основы. Однако со временем именно эти движения стали одним из ключевых механизмов поддержания устойчивости властных структур. Как же возник такой парадокс? Дело не в том, что властям удалось манипулировать этими движениями: как правило, они не занимались их планомерным ослаблением и не переманивали их лидеров на свою сторону. Такие случаи, конечно, имели место, но они не были ни основным, ни даже очень важным средством. Подлинное объяснение этому, как часто бывает в социальных науках, лежит в структурной плоскости.
На протяжении истории противостояние между народом и властью почти всегда принимало разрушительные формы -бунты, забастовки, восстания. Почти все из них были спонтанны: происходил некий толчок, но отсутствовала подготовленная организационная база. В результате
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.