Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
изучению социальных изменений, не просто ошибочно, а прямо противоположно истине. Становится возможным определить изучение социальных изменений просто как изучение нарушений равновесия. В таком случае, если даже начать, подобно Герберту Спенсеру, с того, чтобы половину времени и усилий уделить изучению социальных изменений - социальной динамики как дополнения к социальной статике, - то очень скоро исследование этих изменений превращается в придаток социологии, рудимент былого интереса к социальным реформам. О том, что именно так все и происходит, можно судить по нашим институтским учебникам, в которых «социальным изменениям» отводится последняя глава как запоздалое признание того, что при статическом описании социальных структур кое-какие проблемы остаются невыясненными.
Сегодня представления о мире, свойственные эпохе Просвещения, подвергаются критике, причем с самых разных сторон. Мало кто готов признать, что принимает их без оговорок. Легко можно прослыть наивным. Тем не менее эти представления глубоко укоренились в практике и теории общественных наук. И чтобы их изжить, потребуется нечто большее, чем громогласные обличения со стороны постмодернистов. Обществоведы не решатся на фундаментальный пересмотр своих представлений о социальных изменениях, пока не убедятся в том, что в результате этого их наука не потеряет смысла своего существования. Поэтому я хочу предложить рациональное обоснование социологии, логика кото-
167
рого альтернативна той, что исходит из веры в прогресс. Я полагаю, что мы не должны больше быть пленниками методологического спора (Methodenstreit) между идиографическими и номотетическими формами знания [между науками, изучающими конкретные явления и всеобщие законы]. Я считаю, что произошедший фундаментальный раскол между «двумя культурами» - наукой, с одной стороны, и философией и литературой, с другой, вводит в заблуждение и должен быть преодолен. Я убежден, что в отношении социальных перемен ни одно из утверждений - ни что «изменения бесконечны», ни что «ничего не меняется» - не может быть принято за истинное. Короче говоря, я полагаю, что нам нужно найти другой, более совершенный язык для описания социальной действительности.
Позвольте мне начать с обсуждения наиболее традиционного социологического понятия - понятия общества. Говорят, что мы живем в обществе и являемся его частью. Предполагается, что существует много обществ, но (как следует из самого термина) каждый из нас является постоянным членом лишь одного из них, а к другим, как правило, примыкает временно. Но где пролегают границы между обществами? Социологи любыми путями усердно и намеренно обходили этот вопрос. Этого, однако, нельзя сказать о политиках, поскольку корни ныне применяемого нами понятия «общество» обнаруживаются в недалеком прошлом. Оно вошло в обиход в те пятьдесят лет после Французской революции, когда в Европе широко распространилось утверждение (или, по крайней мере, предположение), что общественная жизнь в современном мире разделяется на три различные сферы - государство, рынок и гражданское общество. Границы государства были закреплены юридически. При этом подразумевалось (хотя никогда не утверждалось открыто), что границы двух других сфер совпадали с государственными - по той единственной причине, что на этом настаивало само государство. Считалось, что Франция, или Великобритания, или Португалия представляют собой национальные государства, имеют национальный рынок, или экономику, и суть национальное
168
общество. То были априорные утверждения, и они редко доказывались.
Хотя эти три конструкции существовали в одних и тех же границах, тем не менее подчеркивалось, что они отличаются одна от другой - как в том смысле, что каждая из них является автономным образованием и руководствуется собственным набором правил, так и в том, что действия каждой могли войти в противоречие с интересами других. Так, например, государство могло не представлять «общество». Именно это имели в виду французы, когда проводили различие между le pays légal и le pays réel. Действительно, первоначально общественные науки строились на этом различии. Каждой из этих гипотетических конструкций соответствовала своя «дисциплина». Экономисты изучали рынок, политологи - государство, социологи - гражданское общество.
Такое разделение социальной действительности восходило непосредственно к философии Просвещения. В нем воплощалась вера в «эволюцию» социальных структур и в то, что определяющей чертой наиболее совершенных из них, т. е. социальных структур эпохи модернити, является их «дифференциация» на автономные сферы. Совершенно очевидно, что эта догма принадлежит либеральной идеологии - доминирующей идеологии двух последних столетий,
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
ставшей геокультурой современной миро-системы. Кстати, доказательством того, что постмодернизм не столько знаменует разрыв с модернизмом, сколько, более вероятно, является его новейшей версией, служит тот факт, что постмодернистам не удалось уйти от этой схематической модели. Когда они яростно протестуют против гнета объективных структур и превозносят достоинства «культуры», воплощающей субъективный фактор, они, в сущности, провозглашают примат сферы гражданского общества над сферами государства и рынка. Но попутно они соглашаются с тем, что разделение на три автономные сферы реально и представляет собой исходный пункт анализа.
Сам я не верю, что эти три сферы деятельности автономны и следуют разным принципам. Совсем наоборот! Я считаю, что они столь тесно переплетены друг с другом, что любое действие в пределах любой из них всегда осуществляется
169
на основе выбора, в котором определяющим моментом является общий эффект, и что попытка изолированно рассматривать цепочку последовательных действий скорее затемняет, чем проясняет картину реального мира. В этом смысле я не думаю, что современный период истории существенно отличается от предшествующих. Иными словами, я не думаю, что «дифференциация» является отличительной особенностью [эпохи] модернити. Я также не склонен считать, что мы живем среди множества отличающихся друг от друга «обществ», что в каждом государстве существует одно-единственное «общество» и что каждый из нас, по сути, является членом только одного такого «общества».
Позвольте объяснить почему. Мне кажется, что подходящей для анализа социальной действительности единицей является то, что я называю «исторической системой». Смысл, который я вкладываю в это понятие, выражен в самих этих словах. Историческая система - это система в той мере, в какой она строится на существующем разделении труда, позволяющем ей поддерживать и воспроизводить самое себя. Границы системы определяются эмпирическим путем, в зависимости от границ существующего на данный момент разделения труда. Конечно, каждая социальная система обязательно имеет в своем распоряжении различные институты, которые направляют или сдерживают общественные действия таким образом, чтобы по мере возможности обеспечивалась реализация основных принципов системы, а организованное поведение людей и групп, опять-таки по мере возможности, соответствовало ее требованиям. Мы можем, если пожелаем, назвать эти институты экономическими, политическими и социокультурными, однако эти обозначения неточны, поскольку все институты действуют методами, являющимися одновременно политическими, экономическими и социокультурными, ибо в противном случае они оказались бы неэффективными.
Но в то же время каждая система неизбежно имеет исторический характер. Это значит, что она возникла в некоторый момент времени в результате поддающихся анализу процессов; что она развивалась с течением времени и что она
170
завершилась (или подошла к своему концу) в силу наступления (как и во всех системах) момента исчерпания или близости исчерпания способов сдерживания ее внутренних противоречий. Бросаются в глаза те последствия, какие применение этой схемы имеют для анализа проблемы социальных перемен. В той мере, в какой речь идет о системе, мы говорим, что «ничего не меняется». Если структуры не остаются по сути неизменными, то в каком смысле мы можем говорить о системе? Однако в той мере, в какой мы утверждаем, что система «исторична», мы говорим, что «изменения бесконечны». Идея истории предполагает диахронический процесс. Именно это имел в виду Гераклит, утверждая, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Именно это имеют в виду некоторые естествоиспытатели, говоря о «стреле времени». Отсюда следует, что оба утверждения, касающиеся социальных изменений, верны в рамках данной исторической системы.
Существуют разные типы исторических систем. Капиталистическое миро-хозяйство, в котором мы сейчас живем, -один из них. Римская империя - другой. Сооружения майя в Центральной Америке символизируют еще один тип. Кроме того, существует бесчисленное множество малых исторических систем. Определить точное время возникновения и исчезновения какой-либо системы - трудная и спорная эмпирическая задача, хотя теоретически сделать это достаточно просто. Историческую систему можно определить как общество, характеризующееся разделением труда с интегрированными производственными структурами, набором организующих принципов и институтов, а также определенным периодом своего существования. Наша задача как
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
социологов - подвергнуть такие исторические системы анализу, иными словами -показать природу свойственного им разделения труда, выявить организующие принципы, описать деятельность их институтов, обрисовать историческую траекторию, от генезиса до упадка. Разумеется, каждому из нас нет необходимости выполнять эту задачу в полном объеме. Как любая другая научная деятельность, эта задача разделяется на части и выполняется сообща. Но пока у нас не будет ясности относительно
171
рамок анализа (исторической системы), наша работа не будет ни глубокой, ни плодотворной. Все изложенное выше применимо к любой исторической системе. И каждый из нас может направить свою энергию на изучение той или иной из них. В прошлом большинство тех, кто считал себя социологами, ограничивались анализом современной миро-системы, но для этого нет каких-либо разумных причин.
Однако у общественных наук есть и другая задача. Коль скоро истории известны множество исторических систем, можно поставить вопрос об их взаимоотношениях. Связаны ли они между собой онтологически, и если да, то каким образом? Эта проблема относится к сфере, которую Кшиштоф Помиан называет хронософией. Мировоззрение эпохи Просвещения дало на этот вопрос свой ответ. Взаимоотношения того, что я называю историческими системами, рассматривались как последовательные и кумулятивные: с течением времени сменяющие друг друга системы становились сложнее и рациональнее, достигая высшей точки в [эпохе] модернити. Единственный ли это способ описания их отношений? Я так не думаю. На самом деле я полагаю, что этот способ определенно ошибочен. На этом уровне вновь возникает основной вопрос - о социальных изменениях. Мы должны спросить самих себя, что именно - изменение или повторение -является нормой не только внутренней жизни каждой исторической системы, но и всей истории человеческой жизни на нашей планете. И здесь я также намерен утверждать, что ни одно из этих утверждений - ни что изменения бесконечны, ни что все остается неизменным - не является удовлетворительным.
Но прежде чем перейти ко всеобщей истории, вернемся к вопросу о социальных изменениях в рамках отдельной исторической системы. Для этого рассмотрим историческую систему, частью которой мы являемся и которую я определяю как капиталистическое миро-хозяйство. В связи с этим возникают три теоретических вопроса, которые не следует смешивать один с другим. Первый из них - это вопрос генезиса. Чем объяснить возникновение этой исторической системы,
172
почему она появилась в определенный период и в определенном месте? Второй вопрос - это вопрос системной структуры. По каким правилам действует данная историческая система или, в более общем плане, данный тип исторической системы? С помощью каких институтов эти правила воплощаются в жизнь? Что представляют собой противоборствующие общественные силы? Каковы тенденции развития этой системы? И третий вопрос - вопрос упадка. В чем заключаются противоречия данной исторической системы, в какой момент они становятся непреодолимыми, приводя к бифуркации системы с последующей ее гибелью и приходом ей на смену одной или нескольких систем? Эти три вопроса не просто представляют собой три отдельные проблемы, но требуют для своего разрешения различных методологий (способов возможного исследования).
Я хотел бы подчеркнуть, насколько важно не смешивать эти вопросы. Главным образом анализ социальных изменений сводится лишь ко второй группе вопросов - функционированию исторической системы. Аналитики обычно стоят на позициях функциональной телеологии; иными словами, они исходят из того, что генезис системы получает адекватное объяснение, если им удается показать, что описываемая ими система функционирует успешно, и они могут утверждать, что она «превосходит» в этом отношении предыдущие системы. В этом смысле генезис обретает квазинеизбежный характер, вписанный в логику истории и призванный привести в движение определенную систему. Что касается гибели системы, то она объясняется не ей присущими противоречиями (противоречия имеют место в любой системе), а вероятным несовершенством способов ее функционирования, неизбежно уступающим место предположительно более совершенным способам. Следует также заметить, что этот вопрос редко ставится в отношении нынешней исторической системы - столь очевидным представляется нам ее превосходство. Такую аргументацию приводят в своих книгах многие авторы, стремящиеся представить современный западный мир как конечный итог логического процесса эволюции; их доводы сводятся обычно к поиску в исторических
173
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
глубинах тех семян, из коих выросла модернити - наша славная «современность».
Существует и альтернативный способ рассмотрения той же самой проблемы. Проиллюстрируем его на примере современной миро-системы. Будем считать, что время ее формирования относится примерно к 1450 году, а местом возникновения является Западная Европа. Тогда в этом регионе более или менее одновременно произошли великие события, которые мы называем Возрождением, изобретением книгопечатания, Великими географическими открытиями и протестантской Реформацией. Этот период сменил мрачную эпоху, когда свирепствовала чума, жители бежали из деревень, когда разразился так называемый кризис феодальных доходов. Как
можно объяснить конец феодальной системы и замену ее другой в пределах одной географической зоны?1
Прежде всего нужно объяснить, почему существовавшая ранее система не могла больше приспосабливаться к новым условиям. Я думаю, что в данном случае это объясняется одновременным крахом трех главных институтов, которые поддерживали феодальную систему: класса феодалов, государства и церкви. Резкое сокращение численности населения привело к тому, что меньше стало крестьян, обрабатывающих земли, упали доходы, снизились рентные платежи, сократилась торговля и, соответственно, пришло в упадок или исчезло как институт крепостное право. В целом крестьяне получили возможность работать на крупных землевладельцев на более выгодных экономических условиях. В результате власть и доходы феодалов значительно уменьшились. Вслед за этим рухнуло государство - как из-за снижения поступлений в казну, так и из-за того, что ради спасения личных состояний в наступившие тяжелые времена феодалы вступили в борьбу друг с другом (истребление аристократии еще более ослабило их по отношению к крестьянству). Церковь переживала внутренние потрясения как по причине своего сложного экономического положения, так и в силу того, что крах класса феодалов привел к общему ослаблению власти.
Когда историческая система приходит в упадок, обычно происходит обновление правящей страты, чаще всего в ре-
174
зультате внешнего завоевания. Если бы так сложилась судьба Западной Европы в XV веке, то мы бы обратили на такую трансформацию не больше внимания, чем на замену династии Мин в Китае маньчжурской династией (именно это я имел в виду, говоря об обновлении правящего слоя в результате завоевания извне). Однако всего этого не случилось в Западной Европе. Вместо этого феодальную систему сменила радикально отличная от нее капиталистическая система.
Следует отметить, что такое развитие событий вовсе не было неизбежным, а скорее - удивительным и неожиданным. Можно сказать, что это не было таким уж счастливым исходом. Но в любом случае - как и почему это случилось? Я бы предположил, что это произошло в первую очередь потому, что обновление правящего слоя извне в силу случайных и необычных обстоятельств оказалось невозможным. Наиболее вероятных завоевателей, монголов, постиг крах по причинам, не имеющим отношения к событиям в Западной Европе, а иной волны завоевателей не нашлось. Оттоманская империя возникла немного позже, и в тот момент, когда она вознамерилась покорить Европу, новая европейская система уже достаточно окрепла - ровно настолько, чтобы сдержать наступление завоевателей из-за Балканских гор.
Но почему же на смену феодализму пришел капитализм? Нужно вспомнить, что капиталистические предпринимательские слои давно уже существовали в Западной Европе и во многих других регионах мира; фактически такие слои существовали в течение столетий, если не тысячелетий. Однако во всех прежних исторических системах находились мощные силы, ограничивавшие их свободу действий и возможность превратить свои мотивации в определяющую черту системы. Это особенно четко проявилось в христианской Европе, где мощные институты католической церкви вели постоянную борьбу с ростовщичеством. Здесь, как и повсюду в мире, идея капиталистического предпринимательства считалась крамольной, и тех, кто занимался такой деятельностью, терпели лишь в укромных уголках социальной вселенной. Капиталистические силы не стали в одночасье более мощными или легитимными в глазах большинства. Их мощь никогда не была
175
решающим фактором; напротив, таковым выступала сила социальной оппозиции капитализму. Но внезапно институты, поддерживавшие эту оппозицию, ослабли. Неспособность их восстановить или создать им подобные в результате обновления доминирующего слоя посредством завоевания извне на какое-то время открыла перед этими капиталистическими силами беспрецедентные
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
возможности, и они быстро заполнили образовавшуюся брешь и сумели консолидироваться. Такое развитие событий следует признать экстраординарным, неожиданным и, во всяком случае, вовсе не предопределенным (к этой идее мы еще вернемся).
Тем не менее неожиданное стало реальностью. С точки зрения социальных изменений это было то уникальное событие, к которому никак не относится утверждение, будто «ничего не меняется». В данном случае изменение оказалось фундаментальным. Это фундаментальное изменение, обычно из своекорыстных соображений именуемое «подъемом Запада», я назвал бы «моральным крушением Запада». Но поскольку капитализм, набрав силу, проявил себя как очень динамичная система, он быстро показал свою хватку и со временем вовлек всю планету в свою орбиту. Таким, обусловленным случайным стечением обстоятельств, я вижу генезис современной миро-системы, в которой мы все сегодня живем.
Теперь мы подходим ко второму вопросу относительно исторической системы: каковы законы, по которым она действует? Какова природа ее институтов? Каковы ее главные внутренние конфликты? Я не буду занимать время подробным анализом современной миро-системы2, а лишь кратко суммирую основные положения. Что определяет данную систему как капиталистическую? Мне кажется, что отличительным ее признаком является не накопление капитала, а приоритет бесконечного накопления капитала. Иными словами, это система, институты которой приспособлены к тому, чтобы в среднесрочной перспективе вознаграждать тех, кто считает главным делом накопление капитала, и карать всех тех, кто пытается отстаивать другие приоритеты. Набор специально созданных для этого институтов включает в себя выстраивание
176
товарных цепочек, связывающих воедино географически разделенные виды производственной деятельности с целью оптимизации нормы прибыли во всей системе, сеть современных государственных структур, объединенных в межгосударственную систему, создание аккумулирующих доходы домохозяйств, служащих основной единицей социального воспроизводства, и со временем - единой геокультуры, легитимизирующей указанные структуры и призванной сдержать недовольство эксплуатируемых классов.
Можно ли говорить о социальных изменениях внутри этой системы? И да, и нет. Как и в любой другой системе, социальные процессы постоянно совершают колебательные движения, которых мы в состоянии истолковать. В результате система обретает циклический ритм, который можно наблюдать и измерять. Поскольку такие ритмы по определению состоят из двух фаз, мы можем при желании предположить, что изменение происходит всякий раз, когда кривая совершает поворот. Но фактически мы имеем здесь дело с процессами, которые, в сущности, повторяются в широком плане и тем самым определяют контуры системы. Ничто, однако, не повторяется в точности. И что еще более важно, механизмы «возвращения в равновесное состояние» связаны с постоянными изменениями системных параметров, которые также могут быть представлены как отражающие долговременные тенденции. В качестве примера, касающегося современной миросистемы, приведу процесс пролетаризации, который медленно шел по восходящей в течение пяти столетий. Подобные тенденции показывают постоянный количественный рост, поддающийся измерению, но (старая проблема) мы по-прежнему должны задавать самим себе вопрос - в какой момент этот количественный рост приводит к качественным изменениям? Ответ, без сомнения, должен быть таким: пока система не прекратит действовать по прежним правилам. Но рано или поздно такой момент наступает, и можно говорить о том, что эти долгосрочные тенденции подготовили третью фазу - гибель системы.
То, что мы охарактеризовали как долгосрочные тенденции, - это, по существу, векторы, выводящие систему из ба-
177
зисного состояния равновесия. Все тенденции, количественно выражаемые в процентах, имеют асимптотический характер. Когда они приближаются к асимптоте, становится невозможным значительно увеличивать проценты, поэтому процесс не может больше выполнять функцию восстановления равновесного состояния. По мере того как система все дальше и дальше отклоняется от равновесия, колебания приобретают все более непредсказуемый характер, и происходит бифуркация. Вы заметили, что я пользуюсь здесь моделью Пригожина и других исследователей, которые видят в этих нелинейных процессах объяснение некумулятивных, непредопределенных радикальных трансформаций. Представление о том, что процессы, происходящие во Вселенной, объяснимы и в конечном счете упорядоченны, хотя и недетерминированны, представляет собой наиболее значительный вклад в естественные науки за
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.