Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
иерархизированных групп могут быть вполне очевидными, но из этого не следует, что их причиной является институциональное отмежевание. Можно настаивать, что разница результатов обусловлена другими факторами, в первую очередь связанными с культурными различиями между группами. Такая линия рассуждений наталкивается на простую логическую проблему. Даже если мы обнаружим и измерим эти культурные разли-
* Здесь и далее до конца главы постреволюционными называются движения, развивавшие требования, выдвинутые революционерами 1968 года - Прим. ред.
155
чия, чем сможем мы их объяснить - другими культурными различиями? В конце концов, мы будем вынуждены прийти либо к социально-структурному объяснению, что и делают сторонники гипотезы об институциональной расовой и сексуальной дискриминации, либо к объяснению социо-биологическому, с легкостью приводящему нас к классическим идеям расовой и сексуальной исключительности.
Если же мы хотим отказаться от консервативной позиции и принять социально-структурное объяснение, то проблема различий трансформируется в задачу снижения их остроты, что представляется нравственным благом. Не удивительно, что этот вопрос оставался одним из центральных, если не центральным, в политических дискуссиях на протяжении последних двадцати лет. Рассмотрим различные позиции, выдвигавшиеся в ходе дебатов. Самая простая позиция - вследствие того, что она наилучшим образом соотносится с традиционными аргументами либеральной идеологии - заключается в том, что институциональная расовая и сексуальная дискриминация может быть преодолена путем превращения тайного в явное. И, добавляли многие, поскольку для этого требуется время, такое превращение можно ускорить временной систематической поддержкой тех, кто исторически оказывался обделенным в условиях институционального отмежевания. В этом и заключался смысл первой из программ подобного типа - американской программы «утверждающих действий».
По сути, программы утверждающих действий предназначались для «интегрирования» в общество тех, кому теоретически давно уже надлежало быть в него интегрированными. Эти программы претендовали на возрождение изначальной сути идеи гражданства, которая, как утверждалось, была искажена силами, оппозиционными полной реализации демократических, или гражданских, принципов. Программы утверждающих действий были нацелены на то, чтобы показать добрые начала «системы» и непорядочность отдельных входящих в нее людей. Поэтому упомянутые программы редко, почти никогда, не поднимали фундаментального вопроса: насколько системным является то обстоятельство, что теоретически провозглашенные принципы гражданства никогда в полной
156
мере не были реализованы - даже по отношению к тем категориям лиц, к которым, казалось бы, они и должны были применяться.
В программах утверждающих действий - даже при значительных усилиях (как политических, так и финансовых), принесших лишь скромные результаты - содержались три просчета. Во-первых, имело место значительное скрытое сопротивление их реализации, проявлявшееся в разных формах. Так, например, введение в школах смешанного образования оставалось предельно сложным, пока на практике существовала жилищная сегрегация. Но бросить вызов этой реальной сегрегации означало бы вторгнуться в сферу, которая традиционно считается областью индивидуального выбора, и в то же время поднять вопрос о жилищной сегрегации на основе классового признака (так как границы классовых и расово-этнических групп тесно коррелировали друг с другом).
Во-вторых, программы утверждающих действий в определенном смысле принимали в расчет лишь тех, кто теоретически имел основания претендовать на те права, которыми обладали граждане. Но само определение этого круга лиц представляло собой часть этой проблемы. Следует ли отказать детям мигрантов (турок в Германии, корейцев в Японии и т. д.) в правах, которыми пользуются дети коренных жителей? Следует ли отказать в ряде прав самим мигрантам? Все это порождало многочисленные требования распространить права, дарованные гражданам, на тех, кто юридически таковыми не являлся, - как посредством упрощения процедуры приобретения гражданства, так и через официальное предоставление не-гражданам прав, которыми исторически обладали только граждане (например, права голоса, пусть хотя бы только на так называемых местных выборах).
В-третьих, логика утверждающих действий обусловила появление все новых типов групп, выдвигавших самые разнообразные требования, а также их структурирование. Это с
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
неизбежностью порождало казавшуюся не имеющей конца систему квот. Становилось неясным, когда эти временные меры уступят место так называемой реформированной или получившей свое адекватное воплощение системе граждан-
157
ства, которая более не апеллировала бы к группам и подгруппам граждан. Это вызывало к жизни обвинения в «расизме наоборот» - обвинения в том, что ранее отмежеванные [от нации] группы теперь на законных основаниях получали особый статус, в первую очередь за счет других групп низших слоев населения, которые исторически были более интегрированы (в частности, мужчинпролетариев, принадлежавших к доминирующей этнической группе). Программа утверждающих действий поэтому не только стала трудной для реализации и сомнительной с точки зрения ее полезности, но и утратила политическую поддержку. Это проявлялось не только в рамках политических структур государства, но и в университетах как структурах знания.
Те, кто хотел преодолеть ограниченность традиционных представлений о гражданстве, могли, разумеется, идти и иным путем, выступая за равенство результатов. Вместо дальнейшей «интеграции» маргинализированных групп можно было пойти по пути установления равенства групп. Если программы утверждающих действий основывали свою легитимность на либеральном представлении о полном равенстве граждан, концепция равенства групп исходила из либеральной доктрины самоопределения наций. Следует заметить, что последняя предназначалась лишь для анализа межгосударственных отношений, в частности для обоснования права «колоний» стать суверенными государствами, но достаточно было лишь небольшой натяжки, чтобы применить ее к взаимоотношениям групп внутри государства.
То был путь поиска групповой «идентичности», и он приветствовался представителями женских организаций, расовых и этнических сообществ, приверженцами той или иной сексуальной ориентации, да и членами постоянно растущего числа иных групп. Путь поиска групповой идентичности вел к полному отказу от концепции интеграции. Почему маргиналы должны стремиться к интеграции в доминирующие группы? Само понятие интеграции, утверждали сторонники групповой идентичности, предполагает признание биологической или, по меньшей мере, биокультурной иерархии; оно допускает, что группа, в которую человек)' предлагается интег-
158
рироваться, в определенном смысле более совершенна, чем та, к которой он принадлежит. Напротив, настаивали адепты групповой идентичности, наша историческая идентичность не менее, если не более, значима, чем идентичность тех, в чью среду нам предлагают влиться.
Путь, избранный группами, убежденными в значимости своей идентичности и, соответственно, призывающими к утверждению массового осознания таковой, представляет собой путь «культурного национализма». Это, по сути, путь сегрегации, не обязательно противостоящий государственной интеграции. Можно призывать идти по этому пути во имя интеграции, структурными единицами которой являются не индивидуальные, а, так сказать, коллективные граждане.
Стоящие на этом пути трудности связаны с определением групп, которые способны стать коллективными гражданами. Эта проблема вовсе не обязательно является неразрешимой. Швейцария исторически признает в качестве своего рода коллективных граждан носителей того или иного языка. Часть населения Квебека выступает за признание двух исторически сложившихся «наций», составляющих канадское государство. По тому же пути пошла и Бельгия. Не касаясь специфики политической ситуации в этих странах, можно утверждать, что политическая дилемма, порождаемая идеей коллективных граждан, заключается в сохранении нерешенных, а может быть, и неразрешимых ключевых проблем отмежевания тех или иных групп (например, так называемых аллофонов в Канаде) или их взаимоналожения (проблема Брюсселя в Бельгии).
Но это не является главной трудностью культурного национализма. В конце концов, во многих случаях можно достичь политического компромисса. Основной проблемой, как и в случае с утверждающими действиями, выступает определение и самоопределение самих групп. Поскольку как бы мы ни определяли группы по культурному признаку, в них, как известно, все равно найдутся более мелкие, а то и пересекающиеся группы. В рамках женских движений дискуссии о пренебрежении интересами цветных женщин (на национальном уровне) или женщин из «третьего мира» (на мировом уров-
159
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
не) со стороны белых женщин вызвали разногласия, сопоставимые с теми, что были спровоцированы дебатами о недостаточном внимании мужчин к интересам женщин.
Еще раз следует подчеркнуть, что существуют пути политического решения этих проблем. Все они в той или иной степени тяготеют к предложениям «радужной» коалиции, коалиции, объединяющей все маргинализированные группы того или иного государства с целью воздействовать на общественный интерес в необходимом им ключе. Но такие коалиции также сталкиваются с двумя проблемами: кого считать более угнетенными и несущими большие жертвы; какие группы можно считать [достаточно] маргинализированными, чтобы их можно было включить в коалицию. Как и в случае утверждающих действий, возникают обвинения в исключении [определенных групп]. Если могут существовать отдельные школы для черных или для женщин, способствующие развитию их самосознания, допустимы ли отдельные школы для белых или для мужчин? Непримиримая последовательность представляет собой обоюдоострое оружие.
Неудивительно, что в силу трудностей, возникающих при любом варианте решения проблемы, маргинализированные группы оказываются глубоко расколоты по стратегическим вопросам и обнаруживают тактическую непоследовательность. Можно задать вопрос, не коренятся ли эти трудности в том, что подспудно все споры об интеграции и отмежевании, даже те, что шли в рамках постреволюционных групп, несмотря на их риторику, базировались все же на разделяемой ими идее гражданства, а она по самой своей сути всегда сочетает в себе понятия включенности и исключенности.
Идея гражданства не имеет смысла, если отсутствуют исключенные из этой категории лица. В конечном счете они являются произвольно составленной группой. Разумной основы для определения критериев исключения не существует. Кроме того, понятие гражданина связано с самой структурой капиталистического миро-хозяйства. Оно порождено строительством государственной системы, иерархической и полярной, и это означает, что гражданство (во всяком случае, в наиболее богатых и мощных государствах) неизбежно рас-
160
сматривается как привилегия, делиться которой с другими не в интересах граждан. Оно связано с необходимостью держать в узде опасные классы, а наилучшим образом это достигается через включение [в состав граждан] одних и исключение других.
Итак, я считаю, что в целом дискуссия об интеграции и отмежевании завела нас в тупик, из которого нет выхода. Лучше не ввязываться в нее, а задуматься о том, как можно выйти за пределы идеи гражданства. Разумеется, это предполагает и выход за пределы структур нашей современной миро-системы. Но поскольку я верю, что таковая находится на последней стадии кризиса (тезис, на развитие которого у меня сейчас не хватит времени)6, нам следует по меньшей мере рассмотреть вопрос о том, какую историческую систему мы намерены построить и возможно ли будет в ней обойтись без идеи гражданства; а если да, то чем ее можно будет заменить.
В названии моего доклада я использовал слова, с которых начинается книга «Современная миросистема»: «Изменения бесконечны. Ничего не меняется». Эта тема кажется мне центральной для нынешних интеллектуальных исканий. Бесконечность изменений - это основополагающее убеждение современного мира. Ничего не меняется - это вечное стенание тех, кто утратил иллюзии в отношении так называемого прогресса эпохи модернити. Но это и вечная тема обобщающего научного этоса. В любом случае оба утверждения претендуют на то, чтобы отражать эмпирическую реальность. И разумеется, оба часто - и даже как правило - отражают нормативные предпочтения.
Эмпирические свидетельства крайне неполны и в конечном счете неубедительны. Во-первых, данные, которые могут быть представлены, и выводы, которые могут быть из них извлечены, зависят, по-видимому, от отрезка времени, выбранного в качестве единицы измерения. На коротких временных промежутках масштаб социальных изменений оказывается более заметным. Кто станет возражать, что мир в 1996 году выглядит иначе, чем в 1966-м? И в еще большей степени отличается от 1936 года? Не говоря уже о 1906-м? Достаточно взглянуть на Португалию - ее политическую систему, экономическую жизнь, ее культурные нормы. И все же во мно-
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
* Выступление на открытии III Португальского социологического конгресса «Практика и процессы социальных трансформаций», Лиссабон, 7 февраля 1996 года.
162
гих отношениях Португалия очень мало изменилась. Особенности ее культуры вполне узнаваемы. Ее социальная иерархия трансформировалась лишь незначительно. Ее геополитические союзы попрежнему отражают те же фундаментальные стратегические интересы. Ее относительное положение в мировой экономической системе на протяжении двадцатого столетия практически не менялось. И разумеется, португальцы по-прежнему говорят по-португальски - факт немаловажный. Так какое же из утверждений верно: что изменения бесконечны или что ничего не меняется?
Возьмем более долгий период, скажем, пятьсот лет - возраст современной миро-системы. В некоторых отношениях изменения кажутся гораздо разительнее. В этот период возникла мировая капиталистическая система, которой сопутствовали фантастические технологические перемены. Сегодня самолеты кружатся вокруг планеты, а многие из нас, сидя дома, могут благодаря сети Интернет мгновенно вступать в контакт с людьми на другом краю Земли, обмениваться текстами и изображениями. В январе 1996 года астрономы объявили, что они могут теперь «заглянуть» так далеко в глубины космоса, что предполагаемый размер Вселенной увеличивается пятикратно. Речь идет о миллиардах галактик с миллиардами звезд в каждой, разделенных расстояниями в немыслимое число световых лет. В то же время астрономы сделали еще одно открытие, обнаружив подобные Земле планеты, вращающиеся вокруг двух таких звезд. Это первые планеты такого рода, которые, по их утверждениям, имеют климатические условия, способные поддерживать [существование] сложных биологических структур, иначе говоря - жизнь. Сколько еще таких планет будет открыто в ближайшее время? Пятьсот лет назад Бартоломео Диас прославился тем, что сумел на парусном судне достичь Индийского океана, но он даже не мечтал о тех экзотических возможностях, которыми мы теперь располагаем. И в то же время многие ученые, включая обществоведов, утверждают, что мы достигли конца [эпохи] модернити, что современный мир переживает завершающий кризис и что скоро мы окажемся в мире, который больше будет походить на четырнадцатый век, чем на двадцатый.
163
Наиболее пессимистично настроенные среди нас предвидят вероятность того, что мирохозяйственную инфраструктуру, в которую было вложено пять столетий труда и капитала, ждет судьба римских акведуков.
Но раздвинем наши горизонты еще дальше, на период в десять тысяч лет. Это вернет нас в те времена, когда не было ни Португалии, ни иной современной политико-культурной общности, в те времена, которых мы почти не в состоянии исторически реконструировать, когда сельское хозяйство еще не было одним из важнейших видов человеческой деятельности. Некоторые исследователи оглядываются на многочисленные тогдашние племена - сообщества, члены которых по сравнению с нами тратили на труд, нацеленный на поддержание своего существования, гораздо меньше времени, чьи социальные отношения отличались куда большим равенством и чья природная среда была далеко не столь загрязнена и опасна. Поэтому для некоторых аналитиков так называемый прогресс последних десяти тысячелетий представляется сплошным затяжным регрессом. Более того, некоторые ждут и надеются, что этот длительный цикл близится к завершению, и мы, быть может, вернемся в «более здоровые» условия прошлого. Как следует оценивать столь разнящиеся точки зрения? И как следует относиться - с научной и философской позиций - к обсуждаемым проблемам? На мой взгляд, это ключевые вопросы, стоящие перед общественными науками в целом, равно как и перед всеми носителями и творцами знаний. Однако это не те вопросы, на которые можно ответить посредством еще одного эмпирического исследования, даже самого масштабного. Известно, сколь сложно грамотно разработать и провести эмпирическое исследование по любому конкретному вопросу, не создав прочного интеллектуального каркаса, позволяющего осуществить осмысленный анализ [тем более] в этих расширенных рамках. Слишком долго, в течение двух столетий, мы отказывались от такой задачи на том основании, что широта этих рамок порождала соблазн «философских спекуляций», которых следовало бы избегать «рационально мыслящим ученым». То была ошибка, впадать в которую мы больше не можем себе позволить.
164
Общественные науки в их нынешнем виде являются плодом эпохи Просвещения. Разумеется, в некоторых отношениях они представляют собой наиболее совершенный продукт Просвещения, поскольку в них воплощена вера в то, что человеческие общества - это постигаемые структуры,
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
деятельность которых поддается пониманию. Принято было считать, что из этой предпосылки следует вывод о способности людей решительным образом воздействовать на их собственный мир - рационально используя свои возможности, достичь разумно организованного общества. Следует сказать, что социология приняла, практически не подвергнув сомнению, еще одну аксиому эпохи Просвещения - [тезис] о неизбежной эволюции мира в направлении разумного общества, иными словами - о естественности прогресса.
Если верить в неизбежность прогресса и его рациональность, то изучение социальных изменений нельзя рассматривать просто как одну из конкретных областей обществоведения. Скорее, все общественные науки сводятся к изучению социальных изменений. Другого предмета для изучения просто нет. Но в таком случае справедливо сказать, что изменения бесконечны, хотя и происходят в определенном направлении. Действительно, ход истории носит вполне телеологический характер: от варварства к цивилизации, от животного поведения к богоподобному, от невежества к знанию.
Если теперь мы станем обсуждать практику и процессы социальных изменений, мы будем подгонять свои рассуждения под четкие и простые шаблоны. Мыслительный процесс превращается в техническое упражнение. От нас требуется проанализировать текущие изменения, происходящие на наших глазах, и вынести суждение о том, являются ли они более или менее рациональными или, если хотите, функциональными. В сущности, мы объясняем, почему изменения происходят так, а не иначе. Затем, если пожелаем, мы можем рекомендовать те или иные меры корректировки, дабы всем вместе быстрее двигаться в направлении разумного общества. Именно поэтому нас признают полезными, политически сознательными или практичными. Разумеется, в этих упражнениях мы можем менять параметры времени и пространства,
165
применяя наши знания к анализу действий очень маленьких групп на протяжении очень коротких периодов времени или значительно более крупных сообществ (скажем, суверенных государств) на протяжении средних по длительности временных промежутков, как, например, тогда, когда мы задаемся вопросом, что можно сделать для развития национальной экономики.
Прямо или косвенно, обществоведы самых разных направлений сознательно или неосознанно занимались такого рода анализом по меньшей мере в течение столетия. Когда я говорю «косвенно», я имею в виду, что многие социологи не считали свою деятельность напрямую связанной с проявлением общественной рациональности. Они, скорее, определяли ее как стремление к более совершенному абстрактному знанию. Но даже при этом они отдавали себе отчет в том, что создаваемое ими знание используется другими людьми для совершенствования общественного устройства. Они понимали и то, что экономический фундамент их научных исследований зависит от их способности продемонстрировать общественную полезность своей работы хотя бы в долгосрочном плане.
Те же самые посылки, выработанные в эпоху Просвещения, могут, однако, повести нас в ином, и даже прямо противоположном, направлении. Предполагаемая рациональность социального мира, как и предполагаемая рациональность мира физического, подразумевает возможность формулирования положений, подобных законам, описывающим этот мир во всей его полноте и сохраняющим свою сил}' во времени и пространстве. Иными словами, это подразумевает наличие универсалий, которые могут быть сформулированы четко и элегантно, из чего следует вывод, что задача нашей научной деятельности заключается именно в формулировании этих универсалий и их проверке на прочность. Разумеется, это не что иное, как приспособление ньютоновской науки к изучению социальных реалий. Не случайно поэтому, что уже в начале XIX века некоторые авторы для описания такого подхода пользовались термином «социальная физика».
Поиск законоподобных положений на деле вполне совместим с политически ориентированными практическими ис-
166
следованиями, нацеленными на достижение телеологической цели разумно устроенного общества. Ничто не мешает преследовать обе эти цели одновременно. И все же здесь есть одна маленькая загвоздка, и связана она с проблемой социальных изменений. Если модель человеческих взаимоотношений следует универсальным законам, сохраняющим силу во времени и пространстве, то тезис о том, что изменения бесконечны, не может быть верным. Скорее, наоборот, из этого следует, что ничего не меняется, или, по крайней мере, не происходит никаких фундаментальных перемен. Тогда утверждение о том, что общественные науки сводятся к
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.