Материал: Bibikhin_V_V_-_Vvedenie_v_filosofiyu_prava_pdf-1

Бедные экзотические птицы, оказавшиеся в клетке европейской цивили-

зации, они — жертвы мании или, вернее сказать, глубоко рассчитанных уст-

ремлений честолюбцев-царей, грядущих завоевателей мира: те прекрасно зна-

106

ют, что прежде чем нас покорить, следует подражать нам всегда и во всем .

Если мерить величие цели количеством жертв, то нации этой, бесспор-

но, нельзя не предсказать господства над всем миром

107

.

Здесь новая и опять удачная неувязка Кюстина, потому что про-

тиворечие самому себе может быть и достоинством. Сначала он го-

ворил, соглашаясь с Николаем I, что тирания отвечает нраву народа.

Теперь оказывается, что русские, экзотические нездешние птицы, не-

вольно покоряясь попали под колеса западно-восточной деспотии.

Кюстин склоняется в Письме четырнадцатом, т.е. даже еще не дойдя

до середины своего краткого русского путешествия, ко второму. Рус-

ские пойманные звери, которым удается быть собой только редко и

украдкой.

[…] говорить этим людям не разрешают, но взгляд, одушевленный мол-

чанием, восполняет недостаток красноречия — столько страсти придает он

лицу. В нем почти всегда светится ум, иногда кротость и покой, чаще — тос-

ка, доходящая до свирепости; чем-то он напоминает взгляд попавшего в за-

падню зверя

108

.

Как в императоре, так в народе есть страсть и обаяние, в том числе

обаяние рабства и покорности как смиренного согласия, что полно-

та жизни принадлежит другому. «Русский находит вкус в рабстве»

109

.

А суровые условия жизни, легкость умереть? Да, русские легко уми-

рают, и на войне, и в быту, но дело не в том, что не ценится жизнь:

скорее так, что во вкус к жизни входит игра со смертью. Без этого

жизни не хватает остроты и она не полная. Русская рулетка, как ста-

ли позднее говорить, входит в обычай, образ жизни. Биология своя и

чужая не ценится, жизнь — еще надо посмотреть. Очень высоко це-

нится жизнь на пределе, или, как стали говорить позднее, беспредел.

Жизнь кажется пресна без остроты риска. Гладиаторские бои в Рос-

сии были бы лишние. Близкое соседство смерти их заменяет.

Железную остроту вносит правящая молния. Не надо обманы-

ваться, если в распоряжении властной молнии лошадь и телега. Мол-

нией оттого быть она не перестает. И может быть в российском теа-

тре самый популярный спектакль это быстрота и жесткость дейст-

вий власти.

Временами несколько зевак заставляют меня впасть в заблуждение,

будто в России есть люди, что развлекаются ради развлечения […] Но я

мигом прихожу в разум при виде фельдъегеря, молча несущегося вскачь

на своей телеге […] Он — живой телеграф

110

,

что везет повеление другому

человеку, пребывающему, как и он сам, в неведении относительно замыс-

ла, который приводит в движение их обоих

111

; сей второй автомат (!) ожи-

дает его за сотню, тысячу, полторы тысячи лье в императорских владени-

ях. Телега, на которой пускается в путь железный человек, — самая не-

удобная из всех дорожных карет. Вообразите себе маленькую повозку с

двумя обитыми кожей скамейками, без рессор и без спинки; никакой дру-

гой экипаж не годится для проселков, какими кончаются покуда все боль-

шие дороги, проложенные сквозь эту темную и дикую империю. [Курьер]

путешествует до самой смерти, а она у людей, исполняющих это тяжелое

ремесло, наступает рано

112

.

Правительственная молния не заглушена и не ослаблена тем, что

называют темнотой и дикостью народа, скорее наоборот, европей-

ская публика не относилась бы к действиям властей с таким по-

слушанием. Для молнии как раз скорее нужна тьма и глушь, тогда

она ярче блестит. Внутри нее только явственнее черты молнии: те-

леграф, передача замысла от автомата к автомату через железо че-

ловека, которого не остановит смерть. Здесь можно говорить об

особом, уникальном достоинстве (добродетели, virtus) московского

служилого человека. Мрачное упоение молнией правит и ее пере-

датчиками, и исполнителями ее повелений. Жизнь московского

служилого человека проходит на пределе выносливости в игре со

смертью, с соревнованием в том, кто кого пересилит. Достоинство

Кюстина, что он это видит и без наблюдения русской войны, не на

примере Бородина, где русские дали выбить половину своих и по-

дались только физически, только в меру этой убыли, а не ради со-

хранения своих жизней.

Итак, подданные великого государства с единоличным правле-

нием привязаны и к единому главе государства интимно, мечтатель-

но, эротически и электрически. Они невольно увлечены мощью, эф-

фективностью, быстротой, «молнией» властных силовых действий.

И, не в последнюю очередь, у граждан великого государства есть ув-

лечение огромностью занимаемого им пространства, которое никто

никогда не сможет объехать или обойти. Через эту громадность жи-

тель такой страны символически связан с бесконечностью и приоб-

щен к истории. Степень реальной принадлежности человека к свое-

му государству обычно недооценивается. Неверно даже, что его лич-

ный интерес, вплоть до сохранения своей жизни, стоит для него на

первом месте. Он любит свое государство и готов отдать ему или за

него собственность и жизни. По крайней мере часто бывает, что боль-

шей реальностью, чем личный интерес, оказывается держава с ее пра-

вами на человека.

На качелях между одной крайностью и другой, между мобилиза-

цией и беспечностью, может быть один и тот же человек. Лень зева-

ки, распущенность гуляк — иногда просто оборотная сторона желез-

ного исполнителя, автомата на телеге. Не другой кто, а он же сам,

«путешественник до смерти» в безлюдные просторы Камчатки, Си-

бири, солончаков, Китайской стены, Лапландии, Ледовитого моря,

Новой Земли, Персии, Кавказа с царской молнией, от громады мол-

нии засыпает на полпути и глядит бессмысленно и пьяно; его желез-

ную службу тогда тянет другой, пока не сорвется — или первый под-

нимется от сна для продолжения службы. Интенсивное движение

подкладкой имеет вечный покой.

В старину, это не очень давно у нас кончилось — может быть с

самолетами — в России были приняты очень высокие качели, как

можно выше к самому высокому дереву.

Это очень мощное, даже пугающее зрелище […] они взлетают на страш-

ную высоту, и при каждом взлете наступает момент, когда качели, кажется,

вот-вот перевернутся, и тогда люди сорвутся и упадут на землю с высоты

тридцати или сорока футов; ибо я видел столбы, которые были, я думаю,

вышиной добрых двадцать футов

113

.

Записывая это, Кюстин думает о размахе и одновременно о шаткости

русского устройства. Философу, когда все качается без остановки и

без надежной почвы под ногами, явно нет места. Но поэту — другое

дело, для него в России поводов (это другое, чем условия), возмож-

но, больше чем на Западе Европы. У русской мысли два крыла, силь-

ное поэзии и хромое философии. Кюстин:

У философа в России жалкая участь, поэту же здесь может и должно

нравиться.

Воистину несчастны лишь те поэты, кто обречен чахнуть при режиме

гласности. Когда все могут говорить все что угодно, поэту остается только

умолкнуть. Поэзия есть таинство, позволяющее выразить нечто большее, чем

слова; ей нет места у народов, утративших стыдливость мысли. Истина в

поэзии — это вид_ние, аллегория, аполог; но в странах, где царит гласность,

истину эту убивает реальность, которая всегда слишком груба с точки зре-

ния фантазии. Гению там недостает поэтичности: он продолжает творить,

исходя из своей природы, но не способен сотворить ничего завершенного.

В душу русских, народа насмешливого и меланхолического, природа,

114

должно быть, вложила глубокое чувство поэтического […] .

В стране, где есть только порядок и нет чутья к праву, даже про-

сто желания его иметь, a fortiori нет воздуха для философии кроме

как номинальной. Но поэзия дышит еще чем-то и другим, не толь-

ко воздухом свободного гражданства, или, может быть, она как-то

умеет воровать этот воздух. Эзоп писал басни в рабском состоянии.

К поэтическим чертам народа Кюстин относит то, что он «лукав,

115

словно раб, что утешается, посмеиваясь про себя над своим ярмом» .

Что касается «режима гласности», то его отсутствие в России созда-

ло почву для поэзии.

Режим гласности в России срывается тем, что даже когда откры-

то и известно всё, общее настроение склонно подозревать везде скры-

тые тайны, в том числе и тайну тех якобы секретных сил, которые

создали для себя как прикрытие саму же эту гласность. В свою оче-

редь всеобщим подозрением о тайных рычагах и причинах секрет-

ные органы питаются или даже создаются. Интуицией подспудных

рычагов подрывается и почти всякое судебное расследование: оно

неспособно остаться в правовой плоскости и тонет в стихиях, страс-

тях, интересах — в неписаном праве.

К разбору русской лжи добавим наблюдение Абдусалама Абдул-

керимовича Гусейнова

116

. Неправда у русских возведена в принцип.

«Красно поле рожью, а речь ложью». «Российские коллеги имеют