Р А З Д Е Л III
ный' английский, каждое предложение, которое следует из 'Автором Вэверлея был Скотт', в совокупности с любой заданной группой предложений, следует также из этой группы в совокупности с Юдин, и только один человек, написал Вэверлея, и этим человеком был Скотт'. То, что носителям английского языка необходимо использовать вербальные соглашения, как они и поступают, есть в дей ствительности эмпирический факт. Но дедукция отноше ний эквивалентности из правил вывода, которые характе ризуют английский или любой другой язык, - это чисто логическая деятельность; и именно в этой логической дея тельности, а не в каком-то эмпирическом изучении языко вых привычек какой-либо группы людей, состоит фило софский анализ1.
Таким образом, при определении языка, к которому фи лософ намерен применить свои определения, он просто описывает соглашения, из которых выводимы его опреде ления; и значимость определений зависит исключительно от их совместимости с этими соглашениями. На самом де ле, в большинстве случаев определения получаются из со глашений, которые фактически соответствуют соглашени ям, действительно наблюдаемым некоторой группой лю дей. И это - необходимое условие полезности определений как средств прояснения того, что это должно быть так. Но ошибочно предполагать, что существование такого соот ветствия является какой-то частью того, что действительно утверждают определения2.
Нсгь основание говорить, что философ всегда связан с искусствен ным языком. Ибо соглашения, которым мы следуем в пашем реальном употреблении слов, не вполне последовательны и точны.
2 Таким образом, если я хочу опровергнуть философского против ника, я не спорю о языковых привычках людей. Я пытаюсь доказать, что его определения содержат противоречие. Предположим, например, он
100
ПРИРОДА ФИЛОСОФСКОГО АНАЛИЗА
Нужно отметить, что процесс анализа языка облегчает ся, если для классификации его форм можно использовать искусственную систему символов, структура которой из вестна. Наиболее известный пример такого символизма - это так называемая логистическая система, которая была разработана Расселом и Уайтхедом в их Principia Mathematica. Но нет никакой необходимости в том, чтобы язык, на котором производится анализ, отличался от анализи руемого языка. Если это так, мы обязаны допустить, как однажды предположил Рассел, 'что каждый язык имеет структуру, относительно которой в этом языке ничего нельзя сказать; но что может быть другой язык, имеющий дело со структурой первого языка, который сам имеет но вую структуру, и что этой иерархии языков может не быть предела'1. По-видимому, это было написано с убежденно стью в том, что попытка ссылаться на структуру языка в самом этом языке приводит к появлению логических пара доксов". Но Карнап, фактически проведя такой анализ, по следовательно показал, что язык можно использовать при анализе его самого без самопротиворечия3.
утверждает, что Ά есть свободная личность' эквивалентно 'Действия А не имеют причины'. Тогда я опровергаю его. добиваясь его призна ния, что 'Λ есть свободная личность' следует из * А морально ответствен за свои действия', тогда как 'Действия А не имеют причины' влечет Ά морально не отвечает за свои действия'.
1 Введение к L. Wittgenstein's Tractatus Logico-Philosophicus. P. 23.
2 Относительно логических парадоксов см.: Russell and Whitehead, Principia Mathematical Introduction, Chapter ii; F.P. Ramsey, Foundations of Mathematics. P. 1-63; Lewis and Langford, Symbolic Logic. Chapter xiii.
См.: Logische Syntax der Sprache. Parts I и II.
101
РА З Д Е Л IV A PRIORI
Принятый нами взгляд на философию можно, я пола гаю, явно описать как разновидность эмпиризма. Ибо ха рактерная черта эмпирика - избегать метафизики на осно вании того, что каждая фактуальная пропозиция должна указывать на чувственный опыт. И даже если концепция философствования как аналитической деятельности не об наруживается в традиционных теориях эмпириков, мы ви дели, что она внутренне присуща их практике. В то же вре мя необходимо прояснить, что, называя себя эмпириками, мы не заявляем об убежденности в каких-либо психологи ческих доктринах, которые обычно связывают с эмпириз мом. Ибо даже если эти доктрины правильны, их правиль ность не зависит от правильности какого-либо философ ского тезиса. Они могли бы основываться только на наблюдении, а не на чисто логических соображениях, на которых покоится наш эмпиризм.
Признав себя эмпириками, мы должны теперь разо браться с возражением, обычно выдвигаемым против всех форм эмпиризма, а именно с возражением, что невозможно на основании эмпиристских принципов объяснить наше знание необходимых истин. Ибо, как убедительно показал Юм, ни одна общая пропозиция, обоснованность которой подлежит проверке действительным опытом, никогда не может быть логически достоверной. Неважно, как часто она верифицируется на практике; все еще остается воз можность того, что она будет опровергнута некоторым бу-
102
A PRIORI
дущим случаем. Тот факт, что закон подтверждался в η - 1 случаях, не дает логической гарантии, что он будут под твержден также и в п-м случае, и неважно, насколько большим мы берем п. И это означает, что относительно общей пропозиции, указывающей на действительность, никогда нельзя показать, что она является необходимо и универсально истинной. В лучшем случае, она может быть правдоподобной гипотезой. И это, как мы обнаружим, применимо не только к общим пропозициям, но и ко всем пропозициям, которые имеют фактуальное содержание. Ни одна из них не может стать логически достоверной. Этот вывод, который мы уточним позднее, должен принять каж дый последовательный эмпирик. Зачастую считается, что этот вывод приводит эмпирика к законченному скептициз му, но это не так. Ибо тот факт, что правильность пропози ции не может быть логически гарантирована, никоим обра зом не влечет следствия, что для нас было бы неразумным
внее верить. Напротив, неразумно искать гарантию там, где она не может появиться, требовать достоверность там, где доступна лишь вероятность. Мы уже высказывались об этом, ссылаясь на работу Юма. И мы сделаем этот пункт более ясным, когда перейдем к рассмотрению вероятности, при объяснении употребления которой мы воспользуемся эмпирическими пропозициями. Мы обнаружим, что нет ничего неправильного или парадоксального в точке зрения, что все 'истины' науки и здравого смысла являются гипо тезами; и, следовательно, тот факт, что этот пункт включа ет данную точку зрения, не является возражением на тезис эмпиризма.
Сдействительным затруднением эмпирик встречается
всвязи с истинами формальной логики и математики. Ибо хотя научное обобщение легко признается ошибочным, истины математики и логики каждому кажутся необходи-
103
Р А З Д Е Л IV
мыми и достоверными. Но если эмпиризм верен, то ни од на пропозиция, имеющая фактуальное содержание, не мо жет быть необходимой или достоверной. Соответственно, эмпирик должен иметь дело с истинами логики и матема тики одним из двух следующих способов: либо он должен сказать, что они не являются необходимыми истинами, и в этом случае он должен объяснить универсальное убеж дение в том, что они необходимо истины; либо он должен сказать, что они не имеют фактуального содержания, и то гда он должен объяснить, каким образом пропозиция, ли шенная всякого фактуального содержания, может быть ис тинной, полезной и неожиданной.
Если ни одно из этих направлений не будет удовлетво рительно доказано, то мы будем вынуждены уступить до рогу рационализму. Мы будем вынуждены признать, что существуют какие-то истины о мире, которые мы можем знать независимо от опыта; что существуют какие-то свой ства, которые мы можем приписать всем объектам, даже если мы не можем постижимым образом наблюдать, что они есть у всех объектов. И, как загадочный и необъясни мый факт, мы должны будем признать, что наше мышле ние обладает силой авторитетно раскрывать нам природу объектов, которые мы никогда не наблюдали. Или же мы должны принять кантианское объяснение, которое, помимо уже затронутых нами эпистемологических затруднений, лишь добавляет таинственность.
Ясно, что любая такая уступка рационализму нарушила бы главную аргументацию этой книги. Ибо допущение, что существуют какие-то факты о мире, которые могут быть известны независимо от опыта, было бы несовместимо с нашим фундаментальным утверждением, что предложе ние не говорит ничего, если оно эмпирически не верифи цируемо. И, таким образом, вся сила нашей атаки на мета-
104