Шведский эксперимент в демографической политике
вует чистый социалистический принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям».
Историю возникновения и роста государства благосостояния можно описать как постепенную передачу функции поддержки «иждивенцев» от семьи к государству, от сообщества людей, связанных друг с другом узами крови, брака и усыновления, к сообществу людей, зависимых от государственных служащих. Этот процесс начался в Швеции в середине XIX в.
среализации бюрократических проектов, которые стали разрушать связи между родителями и их детьми. В соответствии
склассической моделью, первым действием по установлению государственного контроля над детьми было принятие в 40-х годах XIX в. закона об обязательном посещении школ. Хотя эта мера была оправданной в том отношении, что она повышала уровень знаний и благосостояние людей, на более глубинном уровне она задала внутреннюю динамику в направлении социализации времени детей, т.к. исходила из посылки, что государственные должностные лица — чиновники Шведского королевства — лучше родителей знают, на что должно быть потрачено время ребенка и чего нельзя ожидать от родителей, а тем более полагаться на них в том, что они уберегут своих детей от эксплуатации.
Следующий шаг был сделан в 1912 г., когда было принято законодательство, по сути дела запрещающее детский труд на фабриках и до определенной степени — на фермах. Опятьтаки неявная посылка состояла в том, что государственные чиновники, занимающиеся социальными вопросами, лучше могут судить о том, на что следует тратить время детей, и у них больше сочувствия и сострадания к детям, чем может быть у родителей этих детей.
Завершающий шаг пришелся примерно на то же время, когда шведское правительство внедрило программу пенсионного обеспечения по старости и нетрудоспособности, которая быстро охватила все население. Сущность данного акта состояла в социализации еще одной функции по содержанию иждивенцев — на сей раз дело касалось «глубоких стариков» и «слабых» взрослых зрелого возраста. На протяжении всех предшествующих эпох забота о пожилых людях была делом семьи. Отныне же она должна была стать делом государства. Суммарным результатом всех этих реформ стала социализация экономической ценности детей. Была разрушена естествен-
266
Вместо послесловия
ная экономика домохозяйства и аннулирована та экономическая ценность, которую дети давали своим родителям, будь то в качестве работников семейного предприятия или в качестве «страхового полиса» для жизнеобеспечения в старости. Родители по-прежнему несли издержки воспитания детей, но экономический выигрыш, который эти дети со временем могли приносить, был присвоен «обществом», сиречь бюрократическим государством.
Как скажет вам любой экономист «школы Гэри Беккера», предсказуемым результатом этих изменений должно было стать снижение спроса на детей, и именно это случилось в Швеции. Начиная с конца XIX в. рождаемость в Швеции стала быстро снижаться, и к 1935 г. страна имела самый низкий уровень рождаемости в мире, ниже уровня нулевого прироста населения, при котором численности нового поколения только-только хватает для простого воспроизводства предыдущего.
Стандартная теория демографического перехода на протяжении долгого времени утверждает, что это падение уровня рождаемости является необходимым и неизбежным последствием индустриализации в Новое время, что стимулы, свойственные капиталистической экономике, разрушительно воздействуют на традиционные семейные отношения. Но, хотя в индустриальном обществе традиционная семья действительно сталкивается с внешним давлением нового типа, новейшие исследования наводят на мысль о том, что на деле гораздо более серьезные вызовы для нее порождаются ростом государства.
Ученый-демограф из Принстонского университета Норман Райдер, рассматривая опыт многих стран, выводит общую для них главную причину снижения рождаемости из внедрения массового государственного образования. «Образование подрастающего поколения оказывает подрывающее влияние», — пишет он. «Политические организации, подобно экономическим организациям, требуют лояльности к себе и пытаются нейтрализовать семейный партикуляризм. Идет борьба между семьей и государством за юные умы», и в этой борьбе государственные школы, посещение которых обязательно, служат «главным инструментом обучения гражданской позиции, который напрямую обращается к детям через голову их родителей». Подтверждая универсальную значимость шведского примера, Райдер добавляет, что кроме принудительно-
267
Шведский эксперимент в демографической политике
го обучения, повышающего издержки воспитания детей для родителей, запрет детского труда еще более снижает их экономическую ценность. Более того, государственная система пенсионного обеспечения обрезает естественные связи между поколениями семьи еще и с третьей стороны, и в результате государство оказывается новым средоточием первичной лояльности.
Хотя система построения семьи в стране может на какоето время быть реорганизована на основе нуклеарной воспроизводственной единицы «муж—жена», даже эта база независимого существования со временем разлагается. Конечным результатом государственного вмешательства, по утверждению Райдера, является все более снижающаяся рождаемость и такая ситуация, при которой живущие индивиды, каждый по отдельности, оказываются связанными с правительством отношениями зависимости.
Противоречия, присущие этому способу социальной организации, отчетливо проявились в Швеции в начале 30-х годов XX в. Когда рождаемость упала ниже уровня нулевого прироста населения, шведские консерваторы подняли неистовый шум по поводу «угрозы депопуляции» и исчезновения шведских детей. Они утверждали, что проблема коренится в духовной дезориентации, упадке христианства, росте материализма или личного эгоизма. Никто — ни единая душа из правой части политического спектра! — не обратил внимания на проблемы, вытекающие из образовательного и социального законодательства предшествующих примерно 90 лет. Неудивительно, что, когда «кризис народонаселения» в Швеции достиг точки кипения, появилось достаточно возможностей для демагогии и использования его в тех или иных интересах.
В этой ситуации в дело вступили двое молодых шведских обществоведов Гуннар Мюрдаль и его жена Альва Мюрдаль. Прежде чем перейти к тому, каким образом они воспользовались, ко благу или ко злу, дискуссией о народонаселении, позвольте мне сказать несколько слов об их предшествующей биографии и о том, как она повлияла на их последующую деятельность.
Бюрократический патернализм в Швеции к тому времени уже имел долгую историю, начало которой восходит к государственному аппарату, построенному королями династии Ваза в XVI в., и к подавлению региональной автономии после
268
Вместо послесловия
неудачного восстания Нильса Даке в 40-х годах того же века. Однако Мюрдали представляли собой нечто новое и «очень характерное для XX века». Они были специалистами в области общественных наук — т.е. интеллектуалами из академической среды, — приверженными государственному активизму нового типа. Как разъясняла сама Альва Мюрдаль: «Ныне политика… поставлена под контроль логики и технических знаний и, таким образом, вынужденно превращается в конструктивную социальную инженерию».
Следующий момент, связанный с биографией Мюрдалей, также имеет существенное значение. Хотя американцев постоянно достают ссылками на великую мудрость «шведской модели», очень важно иметь в виду то, насколько сильно новое шведское государство благосостояния опиралось на американские эксперименты. Супруги Мюрдали провели 1929/30 учебный год, ставший последним годом «Прогрессивной эры» американской истории, путешествуя по США за счет стипендии, предоставленной Фондом Лауры СпелманРокфеллер. В этот период Альва Мюрдаль попала под влияние так называемой чикагской школы социологии. В частности, Уильям Огберн внушил ей свою идею, что повышение роли государства и школы неизбежно происходит за счет семьи и что семья будет все больше и больше «терять свои функции» по мере отступления из сферы исторической необходимости в сферу, относящуюся исключительно к личности. Альва Мюрдаль провела также довольно много времени в Институте детского развития Колумбийского университета и посещала экспериментальные детские сады (центры дошкольного образования), функционировавшие на гранты Фонда Рокфеллера, которые произвели на нее глубокое впечатление в качестве примера общественного выполнения родительских обязанностей.
Вто же время работа Гуннара Мюрдаля в Колумбийском и Чикагском университетах навела его на мысль о том, что развертывающаяся в Швеции дискуссия о «кризисе народонаселения» содержит в себе огромный политический потенциал.
Вважной статье «Дилемма социальной политики» («Social Policy’s Dilemma»), опубликованной в 1932 г. в шведском авангардистском журнале «Spektrum», Гуннар Мюрдаль обнаруживает необходимый политический рычаг. Он начинает статью с того, что фиксирует компромисс, достигнутый
269
Шведский эксперимент в демографической политике
в Европе к 1914 г. между «социализмом с зачатками либерализма» и «либерализмом с зачатками социализма». По условиям этого соглашения, пишет он, либерализм XIX в. отказался от своего мальтузианского пессимизма и рыночного догматизма и согласился с необходимостью реформ, направленных на защиту рабочих; в то же время социалисты отказались от целей революции и массового перераспределения собственности, выразив согласие с идеей последовательных шагов, направленных на материальную помощь рабочему классу.
Однако мировая война пошатнула этот компромисс. Мюрдаль заявил, что классический либерализм мертв, а ряды его поборников рассеяны. Он также доказывал, что рабочее движение должно быть снова радикализировано и что оно должно стремиться к социальной политике нового типа. В условиях старого компромисса, утверждал Мюрдаль, социальная политика ориентировалась на симптомы, предоставляя помощь бедным или больным. Новая социальная политика должна быть по своей природе превентивной. Сегодня специалисты по общественным наукам, используя современные методы исследования, в силах использовать государство для того, чтобы предотвратить появление социальных патологий. По мнению Мюрдаля, профилактическая социальная политика, опираясь на гуманистически ориентированные ценности и рациональную науку, ведет к «естественному союзу» корректной технологии и радикальной политики в рамках единого решения. Мюрдаль особо отметил демографический кризис в Швеции, предоставляющий возможность использования рационального социологического анализа для выработки эффективных и радикальных идей по поводу навязываемых государством изменений.
Супруги Мюрдали облекли плотью эту программу в своем бестселлере «Кризис в вопросе о народонаселении», опубликованном в 1934 г., — блестяще аргументированной работе, которая существенно изменила Швецию. В то время как шведские консерваторы продолжали выражать озабоченность упадком сексуальной морали, Мюрдали прямо указывали на противоречия, создаваемые непоследовательным внедрением государства благосостояния. Они соглашались с тем, что предшествующие действия государства, такие как принуждение к посещению школ, запрет на детский труд и государственные пенсии по старости, привели к снижению ценно-
270