Как же без «уклонов»? Ведь на них все и держится. Убери все уклоны, откуда тогда черпать ту «театрализацию», которой было обставлено все советское общество, поделенное на классы, в том числе и театр. «В классовом обществе нет и не может быть нейтрального искусства, хотя классовая природа искусства выражается в формах, бесконечно более разнообразных, чем, например, в политике» [23], - указывалось в партийной резолюции совещания 1925 г. по вопросам театра при ЦК партии, которое проходило под знаком дальнейших «завоеваний позиций» в области искусства. Оно сочло, что больше нет необходимости поддерживать ту «политику, которая в какой-то мере сохраняла театры прошлой культуры». Следовательно, их деятельность нельзя упускать из поля зрения. Совещание на то и проводилось, чтобы «вскрыть уже имеющиеся недостатки». Власти опасались, что в дальнейшем это может привести к искривлению марксистского понимания личности на сцене театра как на главной арене, где «идет сражение, процесс переоценки психики и логики, процесс классового перевоспитания» [Там же]. А за ним нельзя только наблюдать, его надо направлять.
Вот почему борьба за форму, стиль на сценах театров становилась моментом психоидеологического давления на культуру советского искусства в целом, что способствовало поддержанию «театрализации» общества, в связи с чем в мае 1927 года прошло еще одно совещание по вопросам театра при Агитпропе ЦК ВКП(б), на котором были определены актуальные современные темы. Коллективизация, индустриальная революция, новый быт, интернационализм стали обязательными и первостепенными для всех советских театров. Решения ноябрьского пленума ЦК ВКП(б) 1928 г. продолжили эту линию и «дали четкую установку в основных хозяйственно-политических вопросах, стоящих перед страной... Пленум твердо указал на недопустимость идейных шатаний в партии, каких бы то ни было уклонов от ленинской линии» [10, с. 1-2]. Нужно вести решительную борьбу с уклонами посредством «проверки состава партии и такой же решительной чисткой от социально-чуждых, примазавшихся, обюрократившихся и разложившихся элементов, чисткой, к которой необходимо привлечь самые широкие беспартийные массы» [Там же, с. 2].
И они были привлечены через систему «партийных, товарищеских судов», «судов чести», «судов общественности», которые стали орудием духовного насилия и дезориентации граждан. Причем такие суды призывали «к ответственности» как гражданских, так и военных лиц, осужденных, партийных и беспартийных. В 1930-е годы судили «рапповцев», «формалистов», в 1940-е - «космополитов» и даже тех граждан, кто не подходил ни под одну из этих категорий. Все эти суды можно сравнить с иезуитским приемом, который превращал человека в послушное животное. В этом отношении руководство «страны, строящей социализм», достигло небывалых высот. Посредством издевательского «морально-товарищеского суда» оно «судило» уже осужденных и отбывающих наказание!
В первые годы после революции «товарищеские суды», поначалу называемые «“моральнотоварищескими!” разбирали азартные игры, драки, кражи - но разве это дело для суда? И слово “мораль” шибало в нос буржуазностью, его отменили. С реконструктивного периода (с 1928 года) в исправительнотрудовых лагерях суды стали разбирать прогулы, симуляцию, плохое отношение к инвентарю, брак продукции, порчу материала. И если не втирались в состав судов классово-чуждые арестанты (а были только - убийцы… растратчики и взяточники), то суды в своих приговорах ходатайствовали перед начальником о лишении свиданий, передач, зачётов, условно-досрочного освобождения, об этапировании неисправимых» [43]. «Какие это разумные, справедливые меры и как особенно полезно, что инициатива применять их исходит от самих же заключённых! - с издевкой замечал А. И. Солженицын. Конечно, не без трудностей. Начали судить бывшего кулака, а он говорит: “У вас суд - товарищеский, я же для вас - кулак, а не товарищ. Так что не имеете вы права меня судить!”. Растерялись. Запрашивали полит-воспитательный сектор ГУИТЛ, и оттуда ответили: судить! непременно судить, не церемониться!» [Там же].
В теории, как это было доведено до народа, «товарищеский суд» якобы «вводился для разбора административных правонарушений, исправления человека силами его коллектива». На деле, под видом «защиты интересов граждан» товарищеский суд становился инструментом устрашения, подавления личности. Это был гласный репрессивный аппарат, замаскированный под демократию, справедливость, под «сотоварищество», который, как барометр, показывал уровень и поддерживал градус классовой агрессии. Эту ситуацию довольно точно выразил Магжан Жумабаев, главный герой спектакля «Суд Магжана» В. Г. Шалаева: «Измучен, обманут я всеми вокруг, меня предавали и недруг, и друг…» [47]. Потому что власть в меньшей степени «была советской, а в большей - Соловецкой». В этих условиях, «...несясь в мутном потоке, люди, спасая себя, часто топили других» [Там же].
Хроники об открытых судебных процессах 1920-1930-х гг. заполняли газетные полосы. Чего стоил только один «Судебный отчет по делу антисоветского “право-троцкистского блока”», давший пищу для многих драматургов, и в том числе Н. Евреинову, создавшему свои «Шаги Немезиды» («Я другой такой страны не знаю…») или драматическую хронику в 6 картинах из партийной жизни СССР 1936-1938 гг. Ее действующими лицами стали бывшие руководители страны, считавшиеся «бесстрашными рыцарями революции», а сейчас - «предатели интересов народа»: Рыков, Радек, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Ягода, Ежов и др. Автор не только раскрыл трагические события русской истории, он отразил ту «театральность», которая с первых дней революции сопровождала этих людей и отражала их внутренний мир. Вместе с тем автор передал ту аморальность, лицемерие, предательство, беспредельный, фантастический цинизм, которые царили в стане вершителей судьбы великой страны, ее народа. Характерные слова для бывшего заместителя председателя ОГПУ (1924) и генерального комиссара госбезопасности (1935) Ягоды, обращенные к доктору Левину: «Совесть?!.. (Обшаривая свои карманы.) А где эта “совесть” находится, позвольте спросить?.. Вот вы анатом, физиолог и вообще ученая башка... Когда вы делали вскрытия трупов, где вы видели эту самую “совесть”, где, скажите, пожалуйста?.. Ага! Молчите!?.. Так не будем же болтать о том, чего никто не видел и что если и существует, то только в воображении!» [18, № 45, с. 43].
В финале, когда, по выражению Ягоды, его «песенка спета», а «лошадь, на которую он делал ставку, проиграла», «ему нечего терять», он сам «срывает с себя маску», а заодно и со всех, кто управляет страной. Лицемер по натуре, он делает вид, что «чистосердечно раскаивается», с тем расчетом, чтобы потомки «оценили этот факт» и приняли его покаяние. И тогда перед зрителями обнажается тот трагифарс, та «театральность», которой было обставлено все общество. «Вглядитесь только, - говорит в своем заключительном монологе бывший “главный каратель”, - что сейчас происходит на подмостках России! - все власть имущие действуют под псевдонимами, словно в театре, ходят в масках, потайными ходами, притворяются верноподданными ее величества Партии и пресмыкаются перед ее вождями, которых норовят стащить за ногу и сбросить в подвалы Лубянки. Всюду одна лишь комедия: комедия служения народу. Комедия обожания вождей! Комедия суда и принесения повинной! Комедия, наконец, смертной казни! Какая-то беспардонная игра в театр или кровавая мелодрама, какие сочинялись в прежние времена на потеху черни! - Вот что такое наше теперешнее житье-бытье. Одни играют роли “благородных отцов народа”, другие доносчиковпредателей, третьи “роковых женщин”, четвертые “палачей”!.. И все это несуразное представление дается с серьезным видом, словно ни весть какое остроумное “ревю”!» [Там же, № 46, с. 48].
«Да ведь и сам он не хуже других актерствовал в этом роде» [Там же].
Казалось бы, отгремевшие бои Великой Отечественной войны и в ее честь праздничные салюты должны были воцарить мир в стране. Но народу, хотя он и победитель, не мешало бы напомнить о его месте, дабы своевременно пресечь разговоры о том, что «капитализм вовсе не загнивает», а наоборот. Озабоченность руководства ЦК ВКП(б) в области культуры и театров, в частности, была вызвана несколькими причинами. В их числе - отход театров от современности. «Главный недостаток нынешнего состояния репертуара драматических театров заключается в том, что пьесы советских авторов на современные темы оказались фактически вытесненными из репертуара драматических театров страны» [34], - говорилось в Постановлении ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г.
Данный документ породил множество передовых статей, выступлений в разных газетах и журналах, в которых обсуждались названные проблемы. Причем общественными судьями во многих из них выступали актеры, режиссеры, драматурги, критики, вскрывая недостатки личные и своих коллег. Словом, действовала та же методика, та же «революционная целесообразность», только видоизмененная под самобичевание, самоуничижение, публичное раскаивание, признание ошибок.
Год 1946-й запомнился не только вышеуказанным постановлением, но и началом «холодной войны» между вчерашними союзниками во Второй мировой войне - Соединенными Штатами и Великобританией, а также - в советской науке, искусстве.
Началось с репертуара, а закончилось «Судом чести». 28 марта 1947 г. было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О Судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах». Следовательно, власть снова «усомнилась» в преданности граждан завоеваниям революции. Суды создавались в министерствах СССР и центральных ведомствах «в целях содействия воспитанию работников государственных органов в духе советского патриотизма и преданности интересам советского государства; высокого сознания своего государственного и общественного долга; для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника» [35, д. 1064, л. 32, 49-51]. Как и в «товарищеских судах», «решение вопроса о направлении дела в “Суд чести” принадлежало либо министру или руководителю ведомства, либо профсоюзной, либо партийной организации министерства или ведомства». Причем «привлеченному к “Суду чести” работнику решение Суда объявлялось публично», но «обжалованию не подлежало» [Там же]. Так и оставалось темным пятном в его личном деле и на страницах печати.
Фактически «Суды чести» - это объявление своеобразной «холодной войны» наиболее передовой интеллигенции. «Главной целью кампании было не наказание отдельных “шпионов” или “врагов”, а дискредитация в глазах населения наиболее дееспособной, высокообразованной и независимой в суждениях группы - советской интеллигенции. Кампания вносила в общество, консолидировавшееся в условиях войны с фашистским агрессором, новый раскол, противопоставляя творческих, научных и научно-технических работников рабочим, служащим и трудовому крестьянству» [28]. Последующие годы подтвердили всю «аморальность власти, сознательно создававшей ситуации, в которых граждане были вынуждены судить своих товарищей по профессиональному цеху. Разделение самого сообщества на обвиняемых и обвинителей ставило их перед выбором - потерять возможность продолжать профессиональную деятельность или играть по предложенным правилам, создавало атмосферу недоверия и содействовало склонности к конформизму в интеллигентской среде, что отнюдь не способствовало творчеству» [Там же].
Пожалуй, самым громким процессом в рамках «Суда чести» того времени было «Дело КР» - членакорреспондента Академии медицинских наук СССР Н. Г. Клюевой и профессора Г. И. Роскина, которые создали, по их мнению, эффективный препарат от рака - «КР» (круцин), за что и поплатились. Их обвинили в «шпионаже», «космополитизме», «низкопоклонстве», «пресмыкательстве перед Западом» [20] и во многом другом.
Эти события не могли пройти мимо театра, «выполняющего роль воспитателя трудящихся» [21]. К. Симонов написал пьесу «Чужая тень», которая была распространена по всем театрам, за что и был удостоен Сталинской премии. Спектакль «Великая сила» Б. Ромашева тоже был пронизан борьбой с космополитизмом. И это еще раз доказывало, что «время боев не прошло…».
А потому «большевистская партия требовала и требует, чтобы театр был неразрывно связан с жизнью, с трудом и борьбой народа» [4]. В рамках борьбы с антипатриотической группой театральных критиков на уровне ЦК и в обществе широко обсуждался вопрос «О проявлениях космополитизма в философии» [39], что «вело к отрицанию организующей и направляющей роли большевистской партии в строительстве коммунизма, в развитии культуры, науки, философии» [38, д. 160, л. 46-52].
Стоит отметить и тот факт, что борьба против космополитов велась как «сверху», так и «снизу» и нередко заканчивалась не только судами чести, но и для многих личной трагедией, о чем свидетельствуют письма, адресованные на имя первых лиц государства, и в том числе Сталину. «В искусстве действуют враги. Жизнью отвечаю за эти слова» [33], - начинала свое обращение к главе государства сотрудница газеты «Известия» Анна Бегичева. В своем послании автор излагала суть дела и причины, которые побудили ее к этому поступку. «Космополиты пробрались в искусстве всюду. Они заведуют литературными частями театров, преподают в ВУЗах, возглавляют критические объединения... Эта группа крепко сплочена... Бороться с ними трудно. Они занимают ответственные посты. Людей, осмелившихся выступать против них, подвергают остракизму через своих приверженцев и ставленников во всех нужных местах, создают вокруг протестующих атмосферу презрения, а их принципиальную борьбу расценивают как склочничество» [Там же].
Свои умозаключения Бегичева подкрепила фактами из своей биографии, которая схожа с биографиями и судьбами среднестатистического гражданина «страны мечтателей, страны ученых». В свое время она «с отличием» закончила два ВУЗа и получила музыкально-драматическое и литературное образование. Но пресловутая «спаянность, сплоченность» космополитов не позволила ей в полной мере проявить свои способности - ее то отовсюду «выгоняли», то «не принимали на работу», то увольняли «под видом брака». И как итог - это письмо, в котором обнажен весь трагифарс, «инсценируемый» властью в «комедию служения народу».
С одной стороны, как и большинство других, Бегичева поверила в провозглашаемые лозунги, приняла их, не подозревала, что была обманута всеобщей «театрализацией» власти. К сожалению, А. Бегичева не была «исключением из правил», скорее всего, она была «правилом» в укоренившейся системе, как и критик Б. Л. Дайреджиев, который был обвинен в «антипатриотизме» за «охаивание лучших произведений советской литературы» и подвергнут суду чести. Клянясь в своей невиновности, он обращался в ЦК. «Я убежденный коммунист. Уже ряд лет я мечтаю, как о несбывшейся надежде, хотя бы три года поработать во всю силу без страха травли и затрещин... Но теперь я понимаю, что без вмешательства директивных организаций мне будет просто конец. В этой проклятой неравной борьбе я устал до изнеможения. У меня опускаются руки. Я больше не могу. Помогите!» [37].