Следовательно, чтобы обнаружить механизм понимания высказывания, необходимо ввести принцип обратной валентности (антиципации как психолингвистическом синониме обратной валентности) на этапе предпонимания в рамках герменевтического круга, который и обеспечит понимание речевого акта как события, описывающего то или иное действие или состояние.
Следовательно, в процессе понимания мы используем принцип антиципации от предиката (глагола или категории состояния), предвосхищая последующую семему (значение слова) с точностью «до поля», но не можем предполагать появление связи со словом из «запрещенного» валентностью поля, т.е. используем принцип запрещенной валентности. Именно так действует принцип герменевтического круга, связанного с предложенным здесь понятием обратной валентности.
Основным претендентом на валентную связь с предикатом, т.е. вторым элементом валентной связки, неминуемо становится такой актант глубинного строя пропозиции, как прежде всего актор, т.е. главное действующее лицо в семантической схеме пропозиции, являющейся основой смысла высказывания. На поверхностном уровне предложения -- это подлежащее.
Момент понимания (инсайт) в сознании -- это переворот восприятия, когда левая валентность с центром внимания от предиката к актору (от сказуемого к подлежащему) преобразуется в правую валентность с центром внимания от актора к предикату, т.е. на первый план выходит главный действующий персонаж пьесы предложения (ребенок, котенок, русалка, река и т.д.), на второй план удаляется предикат (спит), затем вторичное внимание уделяется сирконстантам, т.е. обстоятельствам действия.
Таким образом, понимание связано с переворотом левой валентности на этапе предпонимания в правую на этапе окончательного понимания, т.е. правильную прямую (не пассивную) валентность от производителя действия к действию, когда ожидаемое и предполагаемое понимание переходит в режим свершившегося факта, описываемого в пропозиции. В результате возникает то, что Ш. Балли называл актуализацией, когда потенциальное значение превращается в реальное, формируя смысл высказывания.
Применительно к рассматриваемому предикату «спит» необходимо последующее слово, определяющее сценарий А -- при выборе претендента на роль актора из словесного поля живых существ. Но может быть выбран и понят сценарий В при выборе последующего претендента на роль актора из словесного поля мифических существ. Особого труда нашего воображения требует понимание сценария С, если последующий претендент на «акторство» (т.е. главное действующее лицо «пьесы предложения») будет выбран из поля олицетворенных существ, как в примере (4).
В процессе понимания высказывания неминуемо возникнет «гносеологический шок», если на стимул «спит» поступит непрогнозируемый методом левонаправленной валентности в нормальной картине мира слово-стимул «идея» в им. п. ед. числа, что обусловит выполнение субъектом, обозначенным этим словом (т.е. «идеей»), глубинной роли актора (главного действующего героя) абсурдной (как получается) пропозиции (1). Все дело в том, что не существует такого поля абстрактных имен, в которое входит имя «идея», которые бы находились в валентной связке с предикатом «спит», потому что такого не наблюдается в реальной жизни.
Модель значения слова
Однако сосредоточим внимание на единице, которую считают центральной в любом языке -- на слове.
Принято считать, что моделью значения слова является так называемый семантический треугольник, который можно обнаружить в любом учебнике логики или теории языка (в философии со времени стоиков в Древней Греции). Мы посвятили этой проблеме специальные работы [6, 7 и др.], в которых стремились показать экспланаторную (объяснительную) недостаточность идеи треугольника при формировании адекватной модели значения слова. Итак, есть основания предполагать, что модель значения слова, впервые разработанная стоиками и много позже эксплицированная Г. Фреге в реальную геометрическую модель семантического треугольника, поддержанная и развиваемая А. Черчем, У. Куайном, Ч.У. Моррисом и др. логиками и лингвистами и сводящаяся к трем элементам -- знаку, понятию (или концепту) и предмету (денотату), расположенным на углах треугольника -- недостаточна для объяснения того, как возникает (и функционирует) значение слова.
Впервые описание значения слова в виде треугольника из взаимосвязанных объектов можно обнаружить у стоиков, например, Секст Эмпирик отмечал: «Стоики утверждают, что три вещи между собою сопряжены -- обозначаемое, обозначающее и объект. Из них обозначающее есть звук, например, „Дион“; обозначаемое -- тот предмет, выражаемый звуком, который мы постигаем своим рассудком, как уже заранее существующий, а варвары не воспринимают, хотя и слышат звук; объект -- внешний субстрат, например, сам Дион. Из них две вещи телесны, именно звук и объект, одна бестелесна, именно обозначаемая вещь, и это есть высказываемое, которое бывает истинным и ложным» [2. С. 69]. Исследования стоиков в области знаков были усвоены и получили дальнейшее развитие в трудах Августина; при этом использовались латинизированные термины, в частности, signum (знак), который включал в себя и signans, и signatum (означаемое и означающее).
Так, Соссюром в «Курсе общей лингвистики» [3] у стоиков заимствуются термины означающее и означаемое, но при этом в нетипичном значении использован термин знак, вероятно, в смысле термина значение, хотя знаком в семиотике еще со времен стоиков называют материальный предмет, передающий информацию о чем-либо.
Разгадка феномена значения слова и эксплицитная формулировка этого понятия была осуществлена именно в русской лингвистике, где впервые было предложено верное понимание модели значения слова Л.О. Резниковым [4] и позже Б.Н. Головиным [5]. Так, Б.Н. Головин писал: «Значение слова -- это возникшая и действующая в нашем сознании связь двух отображений -- отображения физической стороны слова и отображения предмета» [5. С. 29].
В свете сказанного становится понятным, что знаком как таковым является цепочка звуков (или букв), объединенных в фонетическое слово ударением (буквы объединяются в графическое слово и ограничиваются пробелами с обеих сторон (хотя так было не всегда), т.е. знак представляет собой материальный объект. Таким образом, знаки языка существуют как фонетические или графические экспоненты слова (цепочка звуков и исторически позже цепочка букв). Это материальный план значения, но, как подчеркивали стоики, имеется и другой -- ментальный (бестелесный) план значения слова. Как же он возникает?
В сознании имеется два образа: образная копия как самого предмета, так и его знака (цепочки звуков и цепочки букв), которым этот предмет поименован, т.е. имеется ментальная копия экспонента (т.е. фонетической или графической оболочки слова), с одной стороны, и реального или воображаемого предмета, с другой стороны. Первой, естественно, в сознании людей в рамках модели значения слова возникает ментальная копия звучащего экспонента слова, т.к. человек начинает говорить в фонетической форме, лишь позже к ней (по мере усвоения грамоты в онтогенезе развития личности человека и в филогенезе развития общества) прибавляется ментальная копия графического (буквенного или иероглифического) экспонента слова, -- напомним, что тот и другой «телесный» экспонент слова представляют собой знаки языка как таковые.
Однако знак языка может быть знаком только в том случае, если он обозначает нечто, находящееся вне него, т.е. обозначает какой-либо конкретный или абстрактный предмет. Поэтому в модели значения слова есть место не только для знаковой, но и для содержательной части. Человек наблюдает или воображает нечто и создает в сознании образ того, что наблюдает или воображает, т.е. формирует и виртуальные объекты типа «любовь», сложный образ которых также существует в сознании.
Графическая схема значения слова, которая иллюстрирует вербальные формулировки Л.О. Резникова и Б.Н. Головина, приведена ниже: чтобы получилось значение слова, необходимо, чтобы две ментальных копии -- образ фонетического или графического знака, с одной стороны, и образ предмета, с другой стороны, как писали Л.О. Резников и Б.Н. Головин, -- соединились, подобно двум сторонам листа бумаги, по образному выражению де Соссюра, и в результате получится значение слова (по такой же технологии возникает и значение морфемы).
Схема 1. Модель значения слова (см. работу [7])
Scheme 1. The model of the meaning of the word (see [7])
Подобную схему значения слова в виде трапеции, но на несколько иных основаниях, разработал Л.А. Новиков в вузовском учебнике под его редакцией [8].
Как видим, на схеме в модели языкового значения имеется четыре (но не три, как в треугольнике стоиков, Г. Фреге -- Ч. Осгуда) элемента, которые могут быть обозначены такими терминами: (1) -- знак языка в виде звучащего или написанного слова; (2) -- означающее как образ знака в языковом секторе сознания человека; (3) -- означаемое как образ предмета, (десигнат) в ментальном континууме расчлененных образов (элементов) реального и виртуального мира в сознании человека; (4) -- предмет реальный или воображаемый (денотат).
При всей простоте и ясности полученной модели значения слова возникает два кардинальных вопроса: из чего складывается означающее и чем является означаемое?
Логическая сущность означаемого Соссюр, как известно, просто предложил считать означаемое понятием, и это предложение можно принять лишь в том случае, если условиться, что речь идет о «наивном понятии» (Ю.Д. Апресян), в основе которого лежит простой образ или примитивный концепт как таковой.
Трудно поддается осознанию само представление об образе (визуальном или каком-либо ином) в составе модели абстрактного значения слова. Тогда возникает вопрос, как соотносятся друг с другом такие компоненты означаемого, как образ, концепт и наивное понятие, -- ведь очевидно, что все они входят в означаемое?
Этот вопрос можно решить так: образ -- это начальное звено наивного понятия, его визуальная составляющая. К ней при формировании наивного понятия прибавляется необходимый минимум знаний о предмете, если дело касается конкретного материального предмета, т.е. гештальт как целостная и неаддитивная картина, в которой образ предмета (денотата) находится в окружении и в функциональной взаимосвязи с другими образами других предметов, с которыми обозначенный предмет находится в соприкосновении в реальной жизни. Из этой картинки возникает представление не только о самом предмете, но и о его окружении, возникает комплексный образ, т.е. когнитивный гештальт, а при дальнейшем развитии когнитивный скрипт (динамический гештальт в виде маленького фильма). Именно эти элементы формируют представление, а затем и понятие о предмете. И именно этот комплекс можно назвать когницией, т.е. объемом знаний о предмете, который актуализируется как содержательный образ-комплекс при восприятии слова. Естественно, что этот минимум знаний, умений и навыков обращения с конкретным предметом, сформированный в виде когнитивного гештальта, не может не опираться на концепт, он и является его содержательной стороной.
Таким образом, наивное понятие, связанное с конкретным предметом, состоит из визуальной ментальной картинки и минимума знаний о том, что можно делать с этим предметом, при этом знания задаются первично концептом предмета и расширяются при помощи личного опыта человека до когнитивного гештальта (знания, что это такое и что с ним можно делать). Именно концепт позволяет объединить в одно целое группу тождественных предметов в реальном мире и придать им одно слово (имя) для языкового означивания, при этом слово без артикля будет иметь объем семантики, равный сигнификату (наивному понятию или концепту -- в зависимости от познанности мира), а при определенном артикле слово будет обозначать сам конкретный предмет, т.е. денотат, точнее, иметь смысл конкретного предмета (в русском языке в функции артикля используется чаще контекст, хотя есть и артиклевые местоимения «этот», «тот» и под.).
Более сложную картину представляет собой означаемое абстрактного значения слова, например, означаемое слова «мужество». Сразу оговоримся, что при анализе семантики иногда допускается методическая ошибка: слово абстрактного значения анализируется наравне и подобно слову конкретного значения. Однако это очень разные типы слов, которые будут иметь разные исходные наборы сем при компонентном, например, анализе. Все дело в генетике той и другой лексемы: абстрактная лексема изначально обобщает целую жизненную ситуацию, а не предметы, т.е. называет целый когнитивный скрипт, для описания которого могут потребоваться многие слова с конкретной семантикой. Например, слово «мужество» рисует перед мысленным взором картины героического поведения на войне, в трудных ситуациях жизни и другие возможные скрипты. Поэтому целесообразно считать, что абстрактная лексема представляет собой способ компрессии знания, основанного на обобщении реальности, во-первых. Во-вторых, абстрактная лексема является способом формирования также и ирреального знания, которое человек формирует для описания миров (мифического, религиозного, фантастического, эзотерического, трансцендентного и т.д.). При этом подчеркнем, что нет принципиальной разницы между абстрактной лексемой, представляющей компрессию знания о реальности -- типа «любовь» или «мужество», и лексемой, описывающей скрипт воображаемого мира -- типа «армагеддон» или «ад», «рай» и т.д. Такая разница обнаруживается только в жизни при верификации высказываний, причем признание реальными денотатов таких слов, как «божество», например, в разные эпохи меняется: были времена, когда боги признавались реальными субъектами, участвующими в реальной жизни людей, т.е. верифицировались как живые существа. Однако наблюдение над такими словами, как «идея», с одной стороны, и «идеология», с другой стороны, позволяет заметить, что одни абстрактные лексемы элементарны («идея»), другие же абстрагируют абстракции («идеология»), т.е. одни являются своеобразными гипонимами, а другие -- гиперонимами, т.о. систематизация абстрактной лексики осуществляется, как и у лексем с конкретным значением.