Пути обоснования прав иврита в обеих версиях имели больше сходств, чем различий. Помимо обязательной опоры на известный мифоисторический нарратив, «сильный» вариант гебраизма обычно отличался характерным акцентом на структурной простоте этого языка. Так, Кирхер указывает на трёхбуквенный состав первоначальных корней иврита, что не свойственно прочим наречиям [6. Р. 148-149]. К иным (общим для обеих версий) доводам относилось указание на сугубо еврейский характер имён, упоминаемых в Бытии, этой древнейшей книге Библии: Адам, Ева, Каин, Ламех, Ной и т.д. [Ibid. P. 194; 8. P. 37]. Здесь же доказывалось то, что в каждом существующем языке можно найти древнееврейские элементы, ибо «нет ни одного [наречия], которое бы не происходило из иврита и не содержало бы в себе его искажённых слов» [7. P. 2] (см. также: [8. P. 37; 6. P. 194]). Кроме того, апологеты гебраизма, особенно его «сильной» версии, часто подчёркивали онтоэпистемическое совершенство этого языка, объясняя его в эзотерическом или позитивистском духе. Если Кирхер, учивший о «наполненности» иврита «сокровенными тайнами» (mysteriis confertissima), отсылает за разгадками к Каббале, то гебраисты в большинстве своём подтверждали эту идею с помощью данных этимологии. Отложив на время разговор о сущности ренессансной этимологии, ограничимся одной иллюстрацией. В «Сокровищнице» Дюре древнееврейское название орла nesherвозводится к глаголам shor (смотреть) и iashar (быть прямым), в чём якобы сокрыт удивительный факт орнитологии: эту гордую птицу отличает от прочих пернатых прямота зрения [9. P. 39-40]. Эта и подобные ей этимологические находки, которыми пестрят работы гебраистов и сторонников националистских форм, проясняют то, почему уверенность в фундаментальной мотивированности Ursprache или первого его отпрыска удобно сочеталась с представлением об односложности их исконных слов. Разложение на формально-семантические атомы позволяло «подбирать» мотивировку, казавшуюся удачной в той мере, которая оправдывала смысл библейского стиха: «И нарек Адам всех животных их именами».
Образ построения националистских теорий
Подъём националистских форм, в которых осуществлялась стратегия 11а, и в частности комплекс «найти, чтобы обосновать», был обусловлен рядом факторов. К ним относился кризис гебраизма, вызванный прогрессом историко-филологических штудий в этой области, и рост национального самосознания у западных интеллектуалов. Они питали живой интерес к прошлому своих народов, стремясь доказать их древность, благородство и особую важность их исторических судеб. Благодаря усилиям этих учёных стал переосмысляться культурно-исторический статус европейских языков. Обретавшие литературную форму, подвергавшиеся первым опытам нормализации, они становились объектом, достойным научного исследования и художественной культивации. Арсенал средств, созданный гуманизмом в сфере классической филологии, теперь переносился в эту новую область. Такая работа была тем более актуальной, что возрождение классической, заведомо мёртвой латыни делало этот язык всё менее пригодным для коммуникации, что повышало ценность народных наречий.
Среди многообразных националистских форм самыми востребованными были скифская, тевтонская и кельтская. При этом часто кельтская объединялась с одной из двух первых, образуя скифо-кельтскую и кельтогерманскую формы [10. Р. 895; 11. Р. 52-53]. Как в случае с гебраизмом, они тяготели к разделению на «сильные» и «слабые» версии. В зависимости от этого находилась степень важности для них тех мифоисторических нарративов, которые их фундировали, и - чего не было в гебраизме - содержание этих метарассказов. Поскольку последние являлись идеологическим «новоделом» (никогда прежде никому бы и на ум не пришло обосновывать адамичность народных наречий), их потенциал - особенно в «сильных» версиях - был слишком мал для того, чтобы стяжать широкое признание. Поэтому в националистских формах поиск лингвистических доказательств играл гораздо большую роль, чем в гебраизме. И прежде чем разбирать аргумент от языка, окинем взором эти обосновывающие нарративы.
Повествования, служившие опорой ключевых националистских форм, имели общее ядро. Его составляла история ветхозаветных патриархов (Быт. 4-11), дополненная сведениями из «Иудейских Древностей» Иосифа Флавия, фрагментов трактата Псевдо-Берозия, сфабрикованного Аннием из Витербо (ок. 1432--1502), «Германии» Тацита и иных источников. Согласно легенде, созданной творцами скифской формы (Беканом, Клювером, Штирнхильмом и т.д.), когда окончился Потоп, Ной с домочадцами и прочим содержимым его Ковчега высадился на берегах Скифии, занимавшей районы Северного и Восточного Причерноморья. Спустя некоторое время отпрыски библейского патриарха стали рассеиваться по свету, мигрируя преимущественно в южном направлении. Сойдясь в земле Сенаар, они задумали воздвигнуть Вавилонскую башню (Быт. 11). В то же время семья Гомера, происходившего от Иафета, старшего сына Ноя, устремилась на север Европы, что помешало ей принять участие в легендарной стройке. Благодаря этому она не испытала на себе трагических последствий Вавилонской катастрофы. Тогда как наречия других родов изменились до неузнаваемости, повергнув человечество в неудобное положение языкового многообразия, язык гомерийцев (они же кимвры и киммерийцы) единственно сохранил допотопную, первозданную форму [12. Р. 204, 213, 534; 13. Р. 25, 204]. В силу продолжительной изолированности североевропейских народов в их языках она осталась относительно неповреждённой [14. Р. 36-37; 15. Р. 108-109, 306-309]. Далее приверженцы скифской и скифо-кельтской линий дискутировали о том, в каком современном языке: бельгийском, шведском, нидерландском и т.д. - эта киммерийская форма сохранилась в наиболее чистом виде.
Адвокаты тевтонской и кельто-германской линий начинали повествование с той же цепи библейских патриархов, но, не останавливаясь на Гомере, шли к сыну его Аскеназу, которого делали отцом Туиско - героя, отсутствующего в Писании. Этот мифический персонаж был заимствован из указанных трудов Псевдо-Берозия и Тацита [16. C. 354; 17. P. 9]. Именно он, Туиско, стал «отцом германцев и сарматов» (Псевдо-Берозий), приведшим эти народы в земли их настоящего жительства. Впрочем, некоторые утверждали на эту роль Аскеназа, избегая возвышения языческого героя [10. P. 892]. Согласно «слабой» версии адамизма, доминировавшей во всех националистских формах, сей прародитель, кого бы им ни признавали в действительности, вывел германцев из Азии, где наряду с другими народами они стали жертвами Вавилонской катастрофы. По «сильной» же версии, намеченной у баварского историка Авентина (1477-1534), Туиско повёл своих соплеменников непосредственно из Армении, где, на взгляд многих, обитали первые послепотопные поколения [17. P. 9]. Впоследствии этот вождь был воспринят германцами в роли их родового бога, и в честь него они стали называть себя тевтонами - «Teutsch» или «Deutsch» [16. C. 354; 18. P. 7-8].
Эти мифоисторические схемы варьировались в деталях, отдельные из которых будут затронуты далее. Переходя к анализу ренессансной этимологии - главному методу построения лингвистических доказательств в рамках стратегии IIa, отмечу, что независимо от того, в каких формах и версиях этой стратегии она применялась, её принцип действия был единым. В отношении языка-претендента он состоял в нахождении «истинной» мотивировки его лексических значений, призванной подтвердить фундаментальное соответствие адамических слов природе вещей. Относительно прочих, «позднейших», наречий он сводился к отысканию в них адамических элементов. Когда эти процедуры соединялись, их общей целью становился поиск в существующих языках таких слов, чья семантика, будучи истолкованной в терминах языка-претендента, являла бы неким достаточно ясным образом свою мотивированность, а та - их солидный эпистемический потенциал. Обратимся за примером к Горопию Бекану (1519-1572), нидерландскому учёному, ставшему притчей во языцех из-за своей теории, по которой Ursprache вполне сохранился в брабантских диалектах фламандского языка. Желая доказать исконно фламандский характер слова «Адам», якобы унаследованного ивритом, Бекан раздробляет имя праотца на два этимона: hatи dam.В его родном наречии они означали ненависть и дамбу соответственно. Прочитывая их вместе как дамба для потоков ненависти, наш этимолог усматривал в сей фразе полное глубокого смысла знамение, о котором вовсе не подозревали иудеи: «Это было наилучшее увещание для Адама, [заключённое в самом] его имени, чтобы он твёрдо противостоял ненависти змия, подобно дамбе, о которую сокрушаются волны океана» [12. P. 539].
Оставив ненадолго Бекана, коснёмся системы презумпций, лежавшей в основании столь странного, на сегодняшний взгляд, этимологического анализа. Её главными элементами являлись кратилизм и вера в превосходство «древней мудрости» (prisca sapientia). Под кратилизмом подразумевается убеждение, что между словом и означаемым существует исконная органическая связь. Чаще всего она теряется в процессе изменения языка, однако может быть воссоздана с помощью этимологии [19. P. 97]. Предельная цель последней заключалась в том, чтобы путём подчищающих подтасовок, основанных на произвольных ассоциациях звуков, идей и понятий, отыскать в каждой лексеме её изначальную форму - «колыбель» слова (cunabulum verbi), по образному выражению стоиков. Отличительная черта этой формы - её звуковое соответствие означаемой вещи. Благодаря ему искомая форма должна быть настолько очевидной для разума, что всякий наделённый живым умом мог без всяких разысканий постигать через неё значение слова, прямо указывающее на его референт. Были известны два типа акустического иконизма: подражательный и символический. Согласно первому в звуковом образе слова воспроизводилось реальное звучание вещи, а согласно второму, этот образ служил акустическим отражением общего психологического действия, производимого вещью на человека (ср. латинское mel,означающее мёд, или crux- крест) [20. C. 77-78]. Оба этих типа и связанные с ними эвристические приёмы, входившие в состав этимологического метода, сохраняли силу до тех пор, пока оставался актуальным адамический проект.
Вместе с тем raison d'etre этого метода не сводился к обнаружению акустического согласия между словом и вещью. Как заметил ещё Августин, критикуя стоическую этимологию, нахождение правдоподобной «колыбели» случается очень редко [Там же. C. 78]. В большинстве случаев, вопреки надежде и усилиям толкователей, звуковой образ слова оставался слишком тёмен для того, чтобы сквозь него могла проступить сущность именуемой вещи. Кроме того, этот подход мог применяться лишь к первообразным единицам, тогда как основной массив любой лексики характеризуется производностью. В таких случаях тоже можно было апеллировать к этимологии - но не с целью поиска исходного звучания слова, а ради выявления присущей ему внутренней формы. Ибо считалось, что между морфологосемантическим устройством слова и структурой свойств предмета может существовать изоморфизм (опять же буквальный или символический), позволяющий через анализ имени раскрыть существо именуемого. Богатая объяснительными возможностями, эта грань этимологических спекуляций была более всего востребована теми, кто действовал внутри комплекса «найти, чтобы обосновать». Примером нахождения буквального изоморфизма может стать уже известный нам анализ древнееврейского названия орла, предложенный Клодом Дюре, а иллюстрацией символического изоморфизма - разбор слова Адам у Горопия Бекана.
Что касается второго звена системы презумпций, фундировавшей ренессансную этимологию, - убеждения в превосходстве «древней мудрости», - эта вера была неотделимой от коренной установки гуманизма, звучавшей в призыве ad fontes! (к истокам). Она вызвала к жизни воззрение, по которому чем более древним и, соответственно, близким к Ursprache является то или иное наречие, тем более глубокие истины в нём сокрыты. Так что каждый, кто стремился обосновать исключительный статус своего языка-кандидата, ориентировался не просто на то, чтобы найти в лексиконе его конкурентов элементы защищаемого наречия, а в них внутреннюю форму, удобно “прочитываемую” в его терминах. В идеале ученый должен был показать, что хотя бы часть этих элементов содержит в себе фундаментальные положения религиозно-метафизического (ср. Беканову трактовку имени праотца) или естественно-научного порядка (ср. орнитологический тезис Дюре).
Завершая очерк этимологического метода, отмечу, что до конца XVII в. он не претерпел существенной трансформации. Его базовые принципы оставались теми же, как они были сформулированы в Античности: в «Кра- тиле» Платона, у стоиков и в концепции претерпевания александрийских грамматиков [21. P. 47-94]. Изменением, ознаменовавшим начало Модерна, стал рост недоверия к этимологии как методу миропознания. Иными словами, интеллектуалы постепенно разочаровывались в системе презумпций, утверждавшей наличие органичной связи между знаком и означаемым, а также таинственной метафизики и науки, зашифрованных в перво- словах [19. P. 97]. В отношении самой техники и приёмов этимологии остаётся верным замечание Ханса Аарслеффа: на протяжении XVII в. было обычным делом применять эту технику не для поиска новых знаний, но чтобы подвести под некий априорный постулат лингвистическое основание [22. P. 91]. Это обстоятельство проливает дополнительный свет на причины той могучей притягательности, которой обладала этимология в умах всех адептов стратегии IIa. Оно же объясняет существенное различие между ренессансной и современной, собственно научной, версиями этимологии. В отличие от последней, гуманистический анализ происхождения слов строился без учёта законов фонетических изменений, представлявшихся алогичными, морфологических закономерностей и многих проявлений грамматической системности. По этой причине его творцы во многом полагались на свою интуицию, сближая этимологию с искусством. Отсутствие строгих методологических правил минимизировало возможность «отсеивать» случайные сходства между словами и открывало простор для псевдообъективных утверждений и тенденциозных выводов.