Статья по теме:
Язык Адама, европейский национализм и подъём ренессансной компаративистики
А.В. Карабыков
Рассматривается одно из направлений адамического проекта, развитого в ренессансной культуре и нацеленного на то, чтобы воссоздать первозданный язык человечества. Сторонники этого направления стремились исследовать Ursprache через нахождение его рудиментов в известных исторических языках. Доказывается, что способы обоснования прав того или иного языка считаться адамическим или, чаще, близким его дериватом были в целом универсальными.
Ключевые слова: история лингвистической мысли, теории лингвогенеза, этимология, кратилизм, Книга Бытия, гебраизм, Горопий Бекан, Ричард Верстеган.
Введение
язык адамический ursprache
Обратившись к адамическому проекту - умственному движению XV- XVII вв., вдохновлённому мечтой о реставрации первозданного языка человечества, начнём с краткого определения его объекта и самой общей схемы развития. Первозданным назывался язык, которым владели люди в Раю, в состоянии изначального совершенства. Не являясь - по крайней мере, всецело - искусственной системой произвольно и условно установленных знаков, этот праязык (Ursprache), на взгляд многих в ту эпоху, был непосредственно причастен к структуре мироздания, так как имел своё основание в природе самих вещей и/или отличался эпистемологическим совершенством, позволявшим схватывать и выражать их сущность наиболее полным и точным образом. По этой причине, как думали многие эзотерики, данный язык обладал способностью к прямому воздействию на бытие и мог служить первостепенным орудием магии.
Схему развития адамического проекта можно представить так: начавшись с доказательства первичности определённого языка (стратегия I «обосновать»), он прошёл через поиск знаковой системы Адама (стратегия II «найти») и завершился разделением на мистическом (стратегия III «принять» в качестве дара свыше) и рационалистском (стратегия IV «создать» искусственную замену) путях. Оба последних направления строились на представлении о том, что первозданный язык всецело потерян и не может быть восстановлен, по крайней мере усилиями человека [1].
В этой статье речь пойдёт о поисках первозданного языка, составивших содержание стратегии II («найти»). Дав её сжатый очерк, я сконцентрируюсь на одном из двух её векторов. Он был связан с историкосопоставительным исследованием языков, главную роль в котором играла традиционная этимология. Рассматриваемые в ретроспективе, этот тип исследований и соответствующая стадия в истории науки о языке именуются предкомпаративизмом (ргесошрагайуш). Будут рассмотрены основные формы осуществления этой прекомпаративной линии: гебраистская, националистские и мистическая - с учётом их внутренней вариативности, позволяющей различать в двух первых «сильную» и «слабую» версии, а в их рамках более частные разновидности.
Обращаясь к истории вопроса, считаю нужным различить в ней два взаимосвязанных аспекта. Один касается исследования предкомпаративизма XVI-XVII вв. - этапа в истории лингвистики, который до недавнего времени почти не привлекал внимание учёных, исходивших из линейно- прогрессистской модели развития науки и потому считавших его лишённым научной значимости. Изменения начались в последней трети XX в., когда за новаторскими работами Дж. Меткалфа последовали труды Дж. Эроса, Дж. Феллмана, Д. Дройкса, М.-Л. Демоне и т.д. Все они были нацелены на реконструкцию теоретико-методологических принципов, которыми руководствовались предкомпаративисты Ренессанса. Этим трудам недоставало широты социокультурного контекста, который позволил понять причины радикальной странности языковедческого мышления той эпохи. Стремлением заполнить этот пробел вдохновлены исследования позднейших, в особенности современных, авторов: Л. Формигари, Дж. Консидайна, Д. Дел Белло, М. Травони, У. Пула, Т. Ван Хала, и т.д. Многие из них выходят за рамки собственно лингвистической историографии в междисциплинарную сферу интеллектуальной истории. Второй аспект причастен к изучению адамического проекта XV-XVII вв., опыт которого ещё более свеж и скромен, чем анализ ренессансной лингвистики. Ключевыми в этой области являются работы А. Кудэрт, У. Эко, Дж. Боно, О. Помпо, М. Олендер и немногих других учёных. Будучи по преимуществу историко-философскими и культурологическими штудиями, они, как правило, отличаются недостаточной проработанностью теоретико-лингвистической стороны адамических поисков того времени. В этой статье я предлагаю рассмотреть наследие ренессансных языковедов в свете рефлексии над сущностью и участью первоязыка человечества, которая прослеживается в этом наследии, позволяя вписать его в одно из направлений адамического проекта. Такой подход обещает способствовать лучшему пониманию ренессансного “стиля” мышления о языке, а также созданию оригинальной классификации многообразных концепций, объединённых понятием предкомпаративизма.
Предметом исследования служат воззрения западноевропейских филологов XVI--XVII вв. на историю языка в разнообразии его национальных форм, факторы и презумпции, обусловившие специфику этих взглядов, а также способы обоснования тождества или сугубой генетической близости одной из данных форм первоязыку человечества. Основным материалом анализа стали историко-филологические трактаты К. Гесснера, Т. Библиандера, А. Кирхера, Г. Бекана, Р. Верстегана, Г. Штирнхильма и других учёных.
Основная часть
Обзор исследуемой стратегии
В зависимости от того, где полагали обрести ключи к языку Адама, стратегия II «найти» делилась на два направления. В согласии с первым (IIa) полем в поиске праязыка должны помочь доступные языки и тексты, где, как считали его приверженцы, «рассыпаны осколки» Ursprache, из которых - при наличии верных метода и теории - можно воссоздать целое. В свете второго извода (IIb) путь к первозданному языку, казалось, лежал через исследование знаков (сигнатур), начертанных от века Творцом в вещах и стихиях природы. Предполагалось, что, будучи познанными, сигнатуры могут быть неким образом переведены в единицы языка, отличного от всех известных наречий тем, насколько точно и полно он отражает природу творений. Сторонники этого взгляда считали, что именно так действовал сам Адам, когда давал имена животным (Быт. 2:19-20), и что есть возможность повторить его ономатопоэтический путь. Вместе с тем преобладавшая тенденция состояла в том, чтобы сближать, а не противопоставлять эти линии. Не так уж редко их поддерживали одни и те же интеллектуалы, отдавая приоритет одному варианту, но не теряя из виду другой.
Помимо внутренней сложности, анализ стратегии II («найти») затрудняется тем, что на практике она обычно дополнялась иными адамистическими элементами. Так, каждое из её направлений имело характерное дополнение. Те, кто чаял подойти к первоязыку через существующие наречия (lla), как правило, привлекали элементы стратегии I, образуя комплекс «найти, чтобы обосновать». Дело в том, что сторонники этой линии - к ним относились пионеры сравнительно-исторической лингвистики, чуждые мистицизма, - руководствовались определённой мифоисторической схемой. В соответствии с ней им был известен часто не первозданный язык, а некий ближайший его отпрыск, генеалогически связывавший с ним все позднейшие наречия. И главной заботой этих учёных был поиск позитивных лингвистических данных, которые бы подтверждали правильность этой схемы. Тем, что нужно было доказать прежде всего, являлось наличие у «ближайшего отпрыска» уникальных черт, которые сближали его с Ursprache и отличали от всех остальных наречий. В свою очередь адвокаты пути Адама, ведшего от природных вещей и знаков к именам первоязыка (llb), были лишены такого мифоисторического «компаса». Они стояли перед вопросами, которые грозили оказаться неразрешимыми: как именно можно распознать и объяснить сигнатуры совершенным образом и как затем перевести извлечённое из них знание в систему имён по примеру Адама? Это нередко побуждало их привлекать стратегию III. Создавая комплекс «принять, чтобы найти», они возлагали надежды на сверхъестественное озарение, которое только и могло помочь разрешить эти загадочные вопросы.
Возвращаясь к первой линии стратегии II, мы оказываемся перед вопросом: если главной формой работы в ней был комплекс «найти, чтобы обосновать», то почему он должен быть рассмотрен здесь, а не в русле исходной стратегии I «обосновать»? Это тем больше нуждается в прояснении, что в обоих случаях речь могла идти об одном и том же языке- претенденте. Им был иврит. Из всего спектра форм осуществления этого комплекса гебраизм являлся самой влиятельной, и он же доминировал над всеми вариантами стратегии I. Так в чём состояло различие двух разновидностей гебраизма и, если брать шире, стратегий IIaи I? Прежде всего оно касалось способов обоснования. По убеждению каббалистов, этих главных адвокатов гебраистской формы стратегии I, идея адамичности иврита подтверждается метафизикой и мифоисторией, представленными в их доктрине [3]. Единственным, что оставалось сделать, чтобы понудить тех, кто не считался с Каббалой, принять эту идею, являлась активация эпистемического и магического потенциала иврита. Что же касается историко-лингвистического изучения данного языка, то, как стало ясным во второй половине XVI в., когда академическая гебраистика сделала шаг вперёд, оно нанесло урон столь дорогим для каббалистов представлениям о радикальной инаковости иврита [Там же. C. 191-192]. Напротив, приверженцы гебраизма по линии стратегии IIaпридавали решающее значение именно языковым свидетельствам. Авторитетный для них топос западной патристики ничего не говорил о природе иврита, признавая его священным в силу причастности этого языка к библейской истории: ставший «телом» Ветхого Завета, он считался родным для Адама, патриархов, пророков и, наконец, Спасителя [4. C. 792]. При этом в известном стихе Вульгаты: Appellavitque Adam nominihus suis(выделено мною. - А.К.) cunc- ta animantia... (И нарек Адам всех животных их [собственными] именами) (Gen 2:20) - можно было усмотреть намёк на онтоэпистемическое совершенство праязыка. Но из-за скудного знакомства с ивритом на средневековом Западе это указание, похоже, не удостаивалось серьёзной рефлексии. Зато теперь оно приобрело важнейшее значение для всех сторонников анализируемого комплекса «найти, чтобы обосновать» вне зависимости от того, какую - гебраистскую или одну из националистских форм - они развивали.
Что именно они стремились найти? Во-первых, следы Ursprache в остальных наречиях, чтобы тем самым доказать его историческое первенство. Во-вторых, факты, подтверждающие его эксклюзивное онтоэпистемическое качество, о котором, как верили многие, свидетельствовал стих Вульгаты и которое бы обнаруживало себя в фундаментальной мотивированности значений его слов. Большинство филологов XVI--XVII вв. считало, что «изначальные корни слов [первоязыка] были образованы не по воле случая, а на основании Природы и разума»1 [5]. В-третьих, часть исследователей стремилась подтвердить идею исконной односложности этих корней, являющей замечательную простоту формального устройства Ursprache. Теперь ответим на вопрос: что именно они стремились доказать таким, позитивно-наглядным, образом, сопровождавшимся опорой на известный мифоисторический нарратив? Ответ, казалось бы, очевиден: адамический статус своего кандидата. Но в отличие от ситуации, характерной для стратегии I, понятие адамичности было менее чётким в работах, реализовывавших комплекс «найти, чтобы обосновать». Гебраистская и националистские концепции по линии IIa содержали весьма разные трактовки этого понятия. Несколько упрощая картину, мы можем свести их к двум - «сильной» и «слабой» - версиям, каждая из которых строилась на своём собственном наборе идей и презумпций. В согласии с «сильной» версией иврит или язык одной из европейских наций в его современной или, чаще, древней форме считался адамическим в строгом смысле - как язык Рая, не повреждённый ни грехопадением, ни Вавилонским смешением, ни какой-либо другой катастрофой или естественной мутацией. В «слабых» же версиях этой стратегии любой кандидат мог рассчитывать не на роль первозданного (как таковой Ursprache утрачен и неизвестен), а на статус его ближайшего прямого «потомка», сохранившего максимум адамических свойств. Повторяя отношение стратегии I к IIa, «сильный» вариант последней нуждался в поддержке со стороны определённой культурной традиции и её метарассказов больше, чем «слабый». Ибо как бы ни были весомы лингвистические данные, приводимые в доказательство адамичности того или иного наречия, их в принципе не могло быть достаточно для решения этой задачи. Поскольку цель «слабых» версий была скромнее, то и значимость идеологической составляющей в них была не такой высокой.
Проблема адамичности иврита в гебраизме
Войдя в детали гебраистской формы стратегии IIa, мы обнаружим, что приверженцы её «сильной» версии расходились в том, какой именно иврит считать адамическим, не говоря уже о точном значении этого предиката. С одной стороны, были те, кто считал первозданным иврит вообще. Они верили, что этот язык сохранялся не затронутым Вавилонским смешением в роду праправнука Сима Евера, передаваясь «Аврааму, Моисею, Судьям, великой синагоге раввинов, ко Христу и вплоть до настоящего времени» [6. Р. 194]. Это воззрение объединяло таких несходных деятелей, как иезуит Афанасий Кирхер, протестантские учёные Иоганн Буксторф и Николас Фуллер, часть идеологов радикальных сект в Англии. Широтой своего гебраизма они были обязаны разным причинам: сектанты - поверхностному знакомству с ивритом и до некоторой степени симпатии к Каббале, Кирхер - той же симпатии, но, главное, согласию с мнением латинских Отцов, которое разделяли и упомянутые протестантские интеллектуалы. С другой стороны, были те, кто признавал адамическим язык Ветхого Завета, считая, что эта Книга единственно написана на чистом иврите. «Прочие же тексты, созданные посредством той же графики, либо являются халдейскими, либо содержат примеси других диалектов и [инородных] слов» [7. Р. 47]. Приверженцы этой позиции - к ним относились протестантские филологи Теодор Библиандер, Георг Филипп Харсдорфер, Брайан Уальтон и т.д. - считали, что, подобно всем прочим наречиям, иврит терял со временем свою исходную форму, однако эти изменения начались в нём после создания Ветхого Завета. В силу этого язык Писания был также языком Рая и первых поколений людей до Вавилонской катастрофы. И он, по словам цюрихского эрудита Библиандера (1505-1564), будет вновь дарован всем спасённым в Царствии Бога [8. Р. 37-38].
Создатели «слабой» версии гебраизма находили иврит исторически первым, но не адамическим языком в строгом смысле. С их точки зрения, Ursprache стал изменяться с начала земной истории, произведённого грехопадением. По этой причине к моменту Вавилонских событий он был единственным, но не первозданным языком человечества. Об этом, в частности, писал Клод Дюре, французский лингвист и ботаник (ок. 1570-1611), в своей монументальной Сокровищнице истории языков этого мира (Thrйsor de l'histoire des langues de cet univers) (1613). К такому же мнению склонялся Конрад Гесснер, автор лингвистической энциклопедии Митридат (Mithridates)(1555). В этом труде Гесснер обходится почти без ссылок на мифоисторию, введённую в оборот Августином и Иеронимом. При этом сам иврит он характеризует как «первый», «древнейший», «чистый» от заимствований и «священный» в том смысле, что это язык Писания [7. Р. 2-3, 47]. Названные атрибуты ничего не говорят о его неизменяемости на этапе между началом истории и созданием библейских текстов.