Приведем пространную цитату, из которой, как говорят, слова не выкинешь, и которая весьма красноречиво свидетельствует, что в купринской идее «дачи» изначально присутствовал не столько практицизм, сколько самый настоящий романтический идеализм: «Приятная полоса жизни Куприна связана была с Балаклавой <...> Сначала Куприны жили в гостинице, впоследствии снимали дачу неких Ремизовых. Несмотря на протесты Марии Карловны, Александр Иванович купил участок в получасе ходьбы от Балаклавы на склоне Лысой горы на балке Кефало-Бриси - свой первый собственный клочок земли. Куприна всегда привлекало садоводство. Еще перед тем как выровнять площадку посередине склона для будущего дома, он начал выписывать семена редких растений, посадил виноградник, фруктовые деревья. Он так много и красочно описывал впоследствии мне тот участок, что в моем воображении он стал какой-то сказочной тропической плантацией. Увидела я этот участок после утомительного восхождения под жарким солнцем многие десятки лет спустя. Осталось три тополя и площадка так и не построенного купринского домика. Вокруг все голо, выжжено. Я стояла в недоумении, но вспомнила слова отца в ответ на вопрос, почему он купил участок в Балаклаве и думает развести сад там, где земля каменистая и неплодородная: «Вот именно поэтому и хочу здесь развести сад и поставить виноградник. Если каждый поставит себе целью жизни хоть один клочок пустынной и неудобной земли превратить в сад, то весь мир через несколько сот лет превратится в цветущий рай» [3, с. 22].
Но при этом ощущение фатальной бездомности, характерное для мальчика, выросшего в нищете, в разлуке с матерью, в стенах Александровского малолетнего сиротского училища, для человека, подпитывавшего свое детское самоуважение смутными преданиями о былом богатстве семьи, прокученном буйными татарскими предками, похоже, никогда не оставляло Куприна.
«В феврале 1907 года Куприн ушел из дома; он поселился в петербургской гостинице «Пале-Рояль» и стал сильно пить. Федор Дмитриевич Батюшков, видя, как Александр Иванович губит свое железное здоровье и свой талант, взялся разыскать Лизу. Он нашел ее и стал уговаривать, приводя именно такие аргументы, которые только и могли поколебать Лизу. Он говорил ей, что все равно разрыв с Марией Карловной окончателен, что Куприн губит себя и что ему нужен рядом с ним именно такой человек, как она. Спасать было призванием Лизы, и она согласилась, но поставила условием, что Александр Иванович перестанет пить и поедет лечиться в Гельсингфорс» [3, с. 27].
Как и следовало ожидать, начинание с балаклавским имением закончилось ничем, хотя Куприн как будто старательно вникал во все хозяйственные проблемы. К. Куприна цитирует письмо отца к Ф. Батюшкову, написанное в Гурзуфе, где Куприн и его вторая жена Лиза оказались после лечения: «Я решил продать Балаклаву за шесть тысяч рублей, из которых большую половину отдам Марии Карловне. Подумай, платить каждый месяц сторожу, платить налоги, платить работникам за посадку, садовникам, в плодовый питомник и т. д. и т. д. - и не иметь возможности даже выехать в эту землю обетованную, действительно ужасно оскорбительно! Доверить же это все Марии Карловне никак нельзя. Она не будет ровно ничего платить, земля останется без призора, виноградник быстро выродится и станет не плюсом, а минусом земли, фруктовые деревья одичают, и земля потеряет стоимость» [3, с. 27-28]. В следующем цитируемом дочерью письме Куприна рисуется гурзуфский быт, странно напоминающий типичный крымский отдых рядового советского отпускника: «...Живем в Гурзуфе, у самого моря. Соседей нет. Но есть третья свободная комната и в ней кровать. Есть также готовый стол. Итак, если некто вдруг возьмет и приедет в Гурзуф, на дачу Максимович, - то кроме радостной встречи он найдет еще все готовые удобства (кроме „удобства“, которые - увы! - в первобытно-даниловском виде), морское купанье, верховую езду, рыбную ловлю, а главное, нетерпеливо ожидающего соскучившегося друга» [3, с. 28-29]. житейский творческий писатель куприн
Крайняя непритязательность свойственна и «настоящей» уже, гатчинской квартире Куприна. К. Куприна цитирует А. Измайлова, который в газете «Русское слово» (1909 г.) описывает гатчинский быт писателя так: «Последний год Куприн живет в Гатчине. Минутах в пяти ходьбы от вокзала стоит большая деревянная дача, где он снимает верх. Его уже знают здесь, как „заслуженного обывателя^ и полицейские козыряют ему, как знакомому <...> Но ничто ни около дачи, ни в обстановке ее внутри не подскажет вам, что здесь живет „знаменитость“. Скромен и сам кабинет Куприна <...> Пара больших диванов с коврами на стенах и на полу, две-три карикатуры известного карикатуриста Щербова, друга и соседа Куприна. Никаких картин, никаких портретов, кроме, впрочем, одного. Обстановка почти студенческая. В углу письменный стол с „живописным бес- порядком“ и рядом - сооружение для писания стоя с корректурами последних работ - не то верстак, не то маленький биллиардный стол <...> Почти демонстративное отсутствие заботы об убранстве, порядке или „впечатлении“» [3, с. 33].
Мечта о гонораре за предполагаемый роман облекается в письме к матери Ксении в конкретное обличье: «За 8000 купили бы недвижимость с садом и огородом!!! Для Ксюшеньки. Целую тебя, обнимаю, желаю здоровья» [3, с. 36]. Но все оборачивается иначе. «В середине февраля 1909 года Александр Иванович с семьей решает ехать в Житомир, где временно останавливается у своей сестры Зинаиды Ивановны Нат <.> Но вскоре, не желая обременять Натов, у которых было трое детей, мои родители сняли домик. По мере того как мы переезжали из города в город, с квартиры на квартиру, понемногу невольно обрастали скарбом. Каждый переезд становился сложнее и хлопотливее <.> Отца и мать не покидала мысль купить где-нибудь небольшую усадьбу. Отец старался как можно больше работать, чтобы иметь возможность ее приобрести <. > Он сообщал Батюшкову 10 марта 1909 года, что уже написал более пяти печатных листов, чтобы сколотить деньги на землю» [3, с. 36-37 ]. Но финансовые вопросы решались трудно. Между тем Куприным снова овладела охота к перемене мест: «Житомир не нравился Куприну. Он иронически пишет Батюшкову, что город населяют вовсе не люди, а деревянные идиоты, чиновники, отставные генералы, монахи и главным образом - маклеры <...> Материальные дела становятся все хуже. Отец жалуется, что в то время, когда он мучительно обдумывал «Яму», приходилось бегать по Житомиру в поисках денег, «бебехи» были заложены. Чем больше Александр Иванович живет в Житомире, тем менее привлекает его жизнь в этом скучном украинском провинциальном городке. Он мечтает о Балаклаве, с которой у него связано столько воспоминаний, и пишет о том, что до сих пор, несмотря на все хлопоты, он не может поселиться в тех местах, откуда. был выслан в 1905 году» [3, с. 37]. Но, вопреки старательно сделанным житейско-финансовым выкладкам о неспособности первой жены хозяйствовать в Балаклаве, которые изложены были в письме к Батюшкову, «... расставшись с Марией Карловной, отец оставил ей домик в Балаклаве и право на все произведения, написанные до их разрыва»; при этом «он, несмотря на свою известность, постоянно испытывал денежные затруднения. Он не умел работать систематически, и обязательства тяготили его. Часто он жаловался на издателей, говорил, что писатель - самый бесправный человек, которому достается решительно от всех: от публики, от административного начальства, наконец, от голода на старости лет» [3, с. 37].
Тем не менее, «южный миф» продолжал манить Куприна. Верно замечено, что, хотя у писателя и не стал магистральным традиционный сюжет «благословенного юга» и «проклятого севера», анализ его «южных» произведений все же свидетельствует, что юг становится для Куприна неким смысловым магнитом, а пространство юга локализуется в границах приморского - преимущественно крымско- одесского - региона; его наиболее значимыми единицами становятся: южный (приморский) город, дача, пароход; море же выступает почти исключительно в функции символа, значения которого предстают обусловленными как традицией, так и индивидуальным контекстом купринских произведений [8].
Словом, Куприны устремляются к морю: «В конце августа 1909 года мы переезжаем в Одессу, где вскоре снимаем квартиру с видом на море. Для Куприна начинается довольно бурный одесский период <...> Отец всегда вспоминал об Одессе с особой нежностью» [3, с. 39]. Тем не менее, идиллии не получалось: «Шаткое материальное положение, неустроенность, вечные денежные затруднения, ядовитые уколы всевозможных газет, - хотя отец принимал многое с большим юмором, - не могли, конечно, не отразиться на его настроении, на его творчестве, для которого ему необходимы были тишина и покой. Мама оберегала его как могла, но она была тогда еще молодой и очень неопытной, не всегда могла совладать со стихийным нравом Александра Ивановича. Часто у отца случались приступы отвращения к жизни и к себе, усталости и неврастении. Тогда он прибегал к алкоголю, который всегда действовал на него раздражающе» [3, с. 40]. Он мог спьяну застрять в каком-то закоулке, и его в бесчувствии приводили домой. С жильем, впрочем, что называется, подфартило. К. Куприна цитирует письмо отца к Ф. Батюшкову: «Живем на даче на Б. Фонтане. Огромный дом, со светелкой для меня наверху, много комнат, и все это навязал мне - представь, бесплатно! - какой-то еврей, мой пылкий поклонник. Конечно, я его вознагражу по-царски! Но кругом уже разъехались все дачники, мы одни. Лиза пугается, нет припасов, по ночам воют на луну брошенные собаки, а в окрестностных дачах жулики обдирают оставшиеся балконные занавески» [3, с. 40-41].
Поклонники, впрочем, бывали разные, и даже переезд в центр города от них не защищал. К. Куприна цитирует купринское интервью той поры: «Опасно мне иметь квартиру где-нибудь в центре города. Сильно одолевает начинающий писатель. Носит, носит рукописи без конца. Ну, хорошо, принес - оставит. Я не имею решимости отказать в просмотре, принимаю, обещаю дать ответ. Но беда-то в том, что юные собратья часто остаются недовольны моим отзывом и слишком резко выражают мне лично свое неудовольствие. Да не так уж просто, а почти с бранью и с упреками в нежелании поддержать начинающего писателя» [3, с. 42].
Неустроенность - лейтмотив и самой купринской жизни, и мемуаров его дочери. «Все это время мне плохо писалось. То переезды, то
Ксеночка больна. А ты знаешь Елизавету - когда у нее болен ребенок, то весь дом обращается в мерзость запустения, и мне в нем нет места <.. .> На зиму, вероятнее всего, мы останемся в Одессе. Ищем квартиру» [3, с. 41].
Можно сколько угодно распространяться о бездушии Ксении Александровны по отношению к родителям, но все же в ее рассказе проглядывают детали, свидетельствующие не об одной лишь нежной родительской любви и заботе. Похоже, что отцовский аскетизм и житейская безалаберность вызывают у мемуаристки скрытую тоску, а отцовский довольно бурный образ жизни не всегда оставлял места для занятий ребенком. «В начале мая 1910 года мои родители сняли дачу под Одессой вместе с семьей Богомольца, известного присяжного поверенного. У Богомольцев был сын приблизительно моего возраста. Мне рассказывали, что как-то на даче было много гостей и о детях забыли. Поздно вечером спохватились, что кроватки пусты. Стали искать - сначала в доме, потом в саду, потом на пляже, где нас и обнаружили. Мы задумчиво сидели на песке, держась за руки, в сентиментальном молчании. И когда нас спросили: «Что вы здесь делаете?» - я ответила: «Смотрим на луну». Потом в семье у нас всегда шутили, что это был мой первый роман» [3, с. 43]. Все это столь же трогательно, сколь и сиротливо.
В конце концов случилось то, чего и следовало ожидать: «Постоянные переезды из города в город, чужие квартиры, дачи, гостиницы утомили отца. В 1910 году он пишет Батюшкову из Риги: «И вот мы снова в „петербургской“ гостинице на неопределенное время. Право, мне точно суждено роком бродить без истинного пристанища по чужим углам. А в сорок лет это уже становится тяжело, скучно и печально» [3, с. 47].
Вырисовывалась перспектива поселиться вблизи столицы. Мемуаристка пишет: «С Петербургом отца связывало многое: издательство, работа в газетах, друзья, но жить ему хотелось за городом. Он всегда мечтал о маленьком клочке земли, где он мог завести домашних животных, мог бы растить цветы и овощи <.> Некоторое время родители колебались между Гатчиной и Царским Селом» [3, с. 48]. Но, в конце концов, избрана была Гатчина.
«Маленький, построенный в начале века, уютный зеленый домик в пять комнат с большой террасой и чудесными тополями вокруг принадлежал подполковнику Эвальду <...> В купчей того времени имелся пункт для будущих хозяев: «Мостовую содержать в чистоте и исправности, а дом и забор с наружной стороны в благовидности» <.> Может, в этом и был секрет «благовидности» всей Гатчины, состоявшей из кокетливых разноцветных домиков, утопавших в зелени <...> Дом купили 17 мая 1911 года в кредит: выплачивали за него вплоть до 1915 года. Об этой кабале отец в шутку написал своему другу Шеплявскому, восторгавшемуся домиком:
Не дача, Вы сказали, - рай,
Ах, в каждом рае есть изнанка,
В сем рае я не барарай1,
Но только старший дворник банка
Мой отец считал, что второе его призвание - садоводство. С жадностью человека, соскучившегося по любимому делу, он начал копать, сажать, благоустраивать свой маленький участок» [3, с. 49-50].
Гатчина была воспринята усталым Куприным как оазис в пустыне, как цветущее море сирени. К. Куприна цитирует элегическое описание Гатчины в рассказе «Шестое чувство», напечатанном уже в эмиграции: «По-настоящему ему бы надо было называться ,,Си- рень“. Теперь, стоя на высокой вышке, я понял, что никогда еще и нигде за время моих блужданий по России я не видел такого буйного, обильного, жадного, великолепного цветения сирени, как в Гатчине. В ней утопали все маленькие разноцветные деревянные дома и домишки Большой Гатчины и Малой, Большой Загвоздки, Малой, Зверинца и Приората и в особенности дворцового парка и его окрестностей <. > Как радостно и странно было глядеть сверху на этот мощный волнистый сиреневый прибой, набегавший на городишко жеманно-лиловыми, красно-фиолетовыми волнами и белыми грядами, рассыпавшимися, как густое белое овечье руно <.. .> Весною вся Гатчина нежно зеленеет первыми блестящими листочками сквозных берез и пахнет терпким веселым смолистым духом. Осенью же она одета в пышные царственные уборы лимонных, янтарных, золотых и багряных красок, а увядающая листва белоствольных берез благоухает, как крепкое старое, драгоценное вино» [3, с. 49].