Вынужденная приземленность полета... Мемуары Ксении Куприной «Куприн - мой отец»
Д.С. Бураго
Аннотация
В статье, через призму восприятия дочери Куприна Ксении, рассматривается неутомимое, но, в общем-то, безуспешное домостроительство писателя. Куприн, как вспоминает его дочь, постоянно стремился наладить свой домашний быт, но этому мешали расточительность и наклонность к богемности, а также постоянные долги. Исследователь приходит к выводу, что причиной постоянных житейских неудач был разрыв между «авиаторской» грезой о жизни-полете и общей «приземленностью» как житейской, так и творческой установок писателя, чей метод подчас граничит с натурализмом. По мнению исследователя, человеческая и писательская судьба Куприна могла сложиться лишь на русской почве, и отрыв от нее оказался губительным. Всю жизнь этого яркого, одаренного русского писателя разрывала бинарная противоположность двух ценностных векторов: романтический полет в неизвестные глубины выси - и обжитый мир щедро плодоносящей родной земли, овеянной теплой аурой традиционной культуры. Романтический штурм неба достался на долю молодых авиаторов, детей агрессивного авангарда. Родная же земля, невзирая на судорожные попытки угнездиться в ней, ушла из-под ног бесповоротно. Конфликт между этими разрывающими сознание «двумя безднами» нельзя было заглушить ни алкоголем, ни творчеством, ни попытками взлететь или, напротив, «зарыться» в землю. Тут просматривается не организующая воля личности, а, в конечном счете, отдача на волю стихий. В каком-то смысле, ситуация эта символична для эпохи, когда русский литератор как таковой оказался лишним в собственной отчизне, но не обрел под ногами твердой почвы и в эмиграции. В статье дается объективная оценка позиции самой мемуаристки, которую иные критики истолковывали превратно и недоброжелательно.
Ключевые слова: творчество, домостроительство, почвенность, поэтическая греза.
Анотація
У статті, крізь призму сприйняття дочки Купріна Ксенії, розглядається невтомне, але, загалом, безуспішне домобудівництво письменника.
Купрін, як згадує його дочка, постійно намагався налагодити свій домашній побут, але йому заважали постійні борги через марнотратство і схильність до богемності. Дослідник робить висновок, що причинами цієї невдачі були розрив між «авіаторськoю» мрією про «життя-польот» і загальною «приземленістю» як життєвої, так і творчої установок письменника, чий метод часом межує з натуралізмом.
Згідно з думкою дослідника, людська та письменницька доля Купріна могла скластися лише на російському ґрунті, й відрив від неї виявився руйнівним. Все життя цього яскравого, обдарованого російського письменника розривала бінарна протилежність двох ціннісних векторів: романтичного польоту в невідомі глибини височини - і обжитий світ щедрої рідної землі, яка була овіяна теплою аурою традиційної культури. Романтичний штурм неба дістався на долю молодих авіаторів, дітей агресивного авангарду. Рідна ж земля, не дивлячись на судорожні спроби знайти власне гніздо у ній, вийшла з-під ніг безповоротно. Конфлікт між цими «двома безоднями», що разривають свідомість не можна було заглушити ані алкоголем, ані творчістю, ані спробами злетіти або, навпаки, «зануритися» в землю. Тут спостерігається не воля особистості, а, врешті решт, відступ перед волею стихій. Ця ситуація є символічною для доби, коли російський літератор, який виявився зайвим у власній вітчизні, не знайшов під ногами твердого ґрунту в еміграції.
Все це поглиблювалося через зростання залежності від алкоголю і досягло апогею після відриву від батьківщини.
У статті дається об'єктивна оцінка позиції самої мемуаристки, яку деякі радянські критики прагнули тлумачити перекручено і недоброзичливо.
Ключові слова: творчість, домобудівництво, закоріненість, поетична мрія.
Summary
The article is dedicated to the memoirs by K. Kuprina and the writer's indefatigable, but in fact - ineffective, homebuilding seen through the prism of the daughter's vision.
The daughter remembers Kuprin constantly trying to arrange his home everyday life but these actions were interfered with the author's spendthrift habits, the inclination to bohemian way of life and debts.
The author of the article comes to conclusion that the reason of constant life failures was the discrepancy between the “elevated” dream of life as a flight and the general “grounded” routine and creative attitudes of the writer, whose method sometimes borders on naturalism.
Another conclusion the author of the article comes to is that Kuprin's personal and writer's fate was able to form only on the Russian soil, and the state of being remote from it turned out to be destructive.
This talented Russian writer was between that binary opposition of two vectors: the romantic flight into the unknown depth of the hight - and the world of native land with the warm aura of traditional culture. The romantic assault of the sky was prepared for the young aviators, for the children of aggressive avant- guard. The native land had disappeared irrevocably regardless of the fact that there were frantic attempts to find steady shelter there.
The conflict between these two contradictory “chasms” planted in consciousness was impossible to cope with neither by alcohol with the purpose to “get buried”, nor by any creative activity and the efforts to “take off”.
Here we see the lack of the personality will and a weak-willed moving with the current. In this sense the situation, in which the Russian writers became unwanted in their own country, and at the same time did not manage to find a steady ground in emigration, is symbolic for the epoch,
The author of the article gives the objective analysis of the memoir literature, which is rendered in a biased way by some critics.
Key words: creative activity, homebuilding, poetic vision, steady ground.
Вопрос «Куприн и быт» - проблема немаловажная и все еще весьма актуальная, особенно же ввиду того, что Куприн постоянно стремился, но без особого успеха, наладить свой домашний быт. В каком-то смысле, ситуация эта символична для эпохи, когда Русский Поэт как таковой оказался гонимым в собственной отчизне, но не обрел под ногами твердой почвы и в эмиграции. Человеческая и писательская судьба Куприна оказалась возможна лишь на русской почве, и отрыв от нее оказался губительным.
Данная публикация ставит своей целью восстановить этот досадный пробел. При этом биографический подход может послужить точкой опоры для уяснения писательской концепции Дома и Быта, которая при ближайшем рассмотрении окажется достаточно сложной и драматичной. Мемуары Ксении Куприной «Куприн - мой отец» оказываются в этом отношении ценнейшим, хотя и не оцененным до конца, материалом.
В журнале «Огонек» за 1959 год была размещена заметка М. Поляковского «Ксения Куприна на родине», где сообщается о возвращении дочери писателя на родину с архивом отца. Автор материала приводит слова Куприной: «Я постараюсь написать книгу воспоминаний об отце, рассказать о том, как тяжело пережевал он годы эмиграции» [9, с. 28], которая увидит свет в Москве в 1978. Нельзя сказать, что научно-критическая литература об этих мемуарах богата: по сути, существует лишь послесловие О. Михайлова к данной книге, но и тут возникает достаточно вопросов.
«Ксения Куприна, дочь замечательного русского писателя, рассказала о том, что она знает и помнит о своем отце <.. .> Автор книги «Куприн - мой отец» описывает, естественно, прежде всего то, что сама увидела, запомнила, пережила», - начинает О. Михайлов в духе некоторой объективности, но скрыть странную неприязнь к особе К. Куприной далее даже и не пытается: активно педалируются «незрелость» и «некоторая наивность» мемуаристки, особенно же когда речь заходит о степени понимания как отцом, так и дочерью, значения Великой Октябрьской социалистической революции; неодобрительно упоминается о стремлении молодой артистки «засверкать пусть небольшой, но голливудской звездочкой» (в Голливуде, впрочем, К. Куприна и не бывала, во время эмиграции она снималась в европейском кино); ей инкриминируются бездушие по отношению к прозябающим в нужде родителям и непонимание масштаба личности отца; «даже живя вместе с родителями, Ксения Александровна не задумывалась над тем, что ей когда-либо придется обращаться к своей памяти для написания мемуаров. Отсюда и внешнее, несколько поверхностное изображение...». В общем, вывод О. Михайлова неутешителен: «Ксения Куприна - не литературовед, не критик. Ей, понятно, не под силу во всей полноте воссоздать яркую и противоречивую фигуру знаменитого писателя» [5, с. 268-269]. Более развернуто об этом сказано в книге О. Михайлова «Куприн»: «Теперь вечерами за ней приезжали веселые, беззаботные компании в дорогих автомашинах. А дома частенько был выключен газ и электричество за неуплату. Почти все гонорары уходили на престижные туалеты» [4, с. 61]. Да и В. Окулов, советский разведчик, работавший в те годы в советском посольстве в Париже, замечает в своих мемуарах «Явка до востребования»: «В ее отношении к родителям стали проявляться снисходительность и превосходство», хотя с падением русского кино в Париже все это само собой прекратилось [7]. Понятно, впрочем, и то, отчего друживший с К. Куприной В. Оболенский не удержался от сильных выражений, сочтя, что О. Михайлов написал «гнусный пасквиль», в котором «облил помоями» покойную мемуаристку [6]. Но все же, за вычетом претензий, продиктованных идеологическими табу и привкуса кастового советского литературоведческого чванства, замечания О. Михайлова не лишены серьезной притязательности и в основном не искажают реальных пропорций. Верно отмечено и такое: «В эти же годы мелеет и самый быт, атмосфера, в которой живет стареющий и уже больной писатель. Находившийся ранее в среде самых интересных людей России, в сердцевине ее духовной жизни, близко общаясь с Чеховым, Горьким, Буниным, Шаляпиным, дружа с тонким и глубоким критиком Батюшковым, приятельски встречаясь со множеством русских самородков - летчиком Уточкиным, борцами Поддубным и Заикиным, цирковыми артистами Дуровым и Жакомино, - Куприн живет в эмиграции тихо и скромно, «на отшибе», не принимая новой жизни и утратив возможность жизни прежней» [5, с. 271]. Конечно, О. Михайлов, что называется, принимал близко к сердцу горемычную жизнь Куприна-эмигранта: он пытался разобраться в причинах этих злоключений и справедливо находил их столь же благородными, сколь и нелепыми: «Бедность Куприна, - вспоминал близко знавший его Н. Рощин, - не была, конечно, «мансардной». Устраивались вечера для Куприна, собирались деньги между обеспеченными его поклонниками. Но при совершенной беспомощности Александра Ивановича, при полной неопытности в практических делах его жены, добрейшей Елизаветы Морицовны, неизменно опекавшей двух-трех калек или неудачников, при том, что семью заедали долги, подчас совершенно нелепые, а с другой стороны - в купринском доме немыслим был отказ в деньгах даже человеку с улицы, если был в наличности хоть грош, - при всем этом ясно было, что как-то по-другому надо организовать жизнь этих людей-детей. И, право, когда, войдя в дом, я чувствовал смущение, когда затем выяснилось, что на всю семью знаменитейшего русского человека есть в доме два помидора и кусок вчерашнего хлеба, - право, делалось мне оскорбительным наше «равенство в подвиге». Эта драматическая, трагическая страница жизни Куприна, его бедный эмигрантский быт, его мыкания, кстати, показаны в воспоминаниях Ксении Александровны наиболее ярко и убедительно <...> Ксения Куприна написала книгу, в которой - при всем том критическом, что было высказано выше, - отображены жизненно достоверно черты человека и художника <.> творчество которого является нашим неотъемлемым национальным достоянием. Со страниц воспоминаний возникает живой Куприн, с теми психологическими и бытовыми подробностями, которые знает и помнит только его дочь» [5, с. 271272].
Бесспорно, в позиции мемуаристки наблюдается достаточная моральная уязвимость. В частности, ее внезапный переход в лагерь сочувствующих советской власти, который и послужил толчком к тайной отправке родителей из Франции в СССР в 1937 году, выдержан в мемуарах в несколько натужной бравурно-декларативной тональности. Да и не была все же Куприна-младшая столь уж удачлива в своей карьере французской актрисы. Если у В. Оболенского, оказавшегося предельно чутким к тому, что ему рассказывала дочь писателя, дело обрисовано так, что К. Куприна просто-таки блистала на Западе, владела языками, играла сердцами и пожертвовала всем этим, поверив советской пропаганде [6], то в мемуарах В. Окулова вырисовывается иная картина: «О цели визита Ксения Александровна сказала просто и без обиняков: «Оказалась в затруднительном материальном положении. Зашла узнать, нет ли для нее в посольстве какой-нибудь работы». И добавила, что кроме русского и французского свободно владеет английским и немецким языками. Могла бы работать переводчиком, но только устным, поскольку языки учила походя, и писать ни на одном из них, в том числе и на русском, грамотно не умеет. И никаких документов об образовании у нее нет» [7]. Так что и в случае с родителями, и в данной конкретной ситуации, речь шла не столько о выборе идеологии, сколько просто о выживании. Но главное здесь, конечно, - не запоздавшие укоры, а стоящая за всем этим большая человеческая драма. К слову, В. Оболенский очень глубоко и доказательно обрисовал то равнодушие, даже некоторое презрение, которым оказалась окружена в Советском Союзе доверившаяся в свое время его мифологии К. Куприна [6].
В мемуарах Ксении Александровны внимание в самом деле сосредоточено в первую очередь на усилиях Куприна по созданию тихой житейской обители, этакого дома с садиком. Но нам представляется, что это все же было для него чем-то большим, чем имение с крыжовником чеховского Чимши-Гималайского или, если угодно, современная мещанская дача, где можно сажать картофель для пропитания (хотя случалось Куприну и кормиться от своих земледельческих трудов). Дело в том, что на рубеже ХІХ-ХХ веков в сознании общества укрепляется, сменяя тэновскую идею определяющего воздействия среды, идея обратного воздействия человека на среду. Созидание собственного Дома и Сада, генетически восходящее к культуре римской виллы (вспомним Горация), становится к началу ХХ века настоящей мифологемой переустройства мироздания. Все это соответствовала тому образу некоего Эдема, который стремился воплотить на своей знаменитой ялтинской даче А.П. Чехов. Об этом, в частности, свидетельствует Максим Горький: «Я не видел человека, который чувствовал бы значение труда как основания культуры так глубоко и всесторонне, как А.П. <...> Он любил строить, разводить сады, украшать землю, он чувствовал поэзию труда. С какой трогательной заботой наблюдал он, как в саду его растут посаженные им плодовые деревья и декоративные кустарники! В хлопотах о постройке дома в Аутке он говорил:
- Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!» [2, с. 430]. Куприн, у Чехова в Ялте бывавший, как мы увидим далее, эту идею, похоже, воспринял - именно в таком облагораживающем формате.
Но видеть Куприна только в таком ракурсе нельзя. В мемуарах его дочери, правда, в самом деле без особого углубления в ситуацию, отражено и то, что Куприн всегда мечтал летать. И не фигурально, а совершенно буквально. Он поднимался на воздушном шаре со своими друзьями, авиатором С. Уточкиным и с борцом Заикиным; полет с последним в Одессе закончился аварией, в которой писатель серьезно пострадал (очерк «Мой полет»). Но Куприн оставался постоянным гостем гатчинского аэродрома; тяжело переживал гибель русских лётчиков (рассказ «Потерянное сердце»). И это уже другое измерение. Ведь идеал индивидуальной домашней идиллии на лоне природы попирается, по сути, в авангардизме футуристической идеей «штурма неба» - а это не только не только мечты Циолковского о покорении космоса, не только реальные аэропланы и смельчаки-летчики в желтых крагах, но и небоскребы, эта дерзкая модификация мифа о Вавилонской башне. В таком «человеческом муравейнике» уже нет места индивидуальности, как нет его в антиутопии Е. Замятина «Мы».
Таким образом, в сознании писателя обнаруживается известная раздвоенность. Да и оба пути закончились ничем. Полетать Куприну особенно не довелось: после тяжелой одесской катастрофы в воздух он больше не поднимался. Увенчались крахом и усилия по созданию собственного земного приюта; умер он на больничной койке приютившего его перед самой кончиной советского санатория. Оставим в стороне полеты в небо, с этим все ясно. Но отчего же Куприну так и не удалось построить свой Дом, как удалось это Чехову или, скажем, М. Волошину? Уж, не психологическая ли установка на «полет» тому помешала? Нужно безбоязненно сказать и о том, что писатель при этом страдал алкоголизмом, который, по мнению медиков, определяет противоречивость суждений, равно как пассивность и бездействие. И хотя мы приучены к трафарету «Писатель - Учитель Жизни», надо признать, что в данном случае в личности и жизненной позиции этого талантливейшего человека с самого начала прочитывается некая сломанность. Думается, что мемуары К. Куприной, даже при отсутствии в них ощущения трагического купринского двоемирия и глубины писательского разлада с действительностью, способны дать для понимания этой ситуации многое.
К. Куприна с самого начала отмечает, что ее отец никак не укладывался в стереотипы светского поведения: «Великосветским знакомым жены Александр Иванович предпочитал своих бесшабашных друзей, с которыми встречался в маленьких кабачках. Он не выносил над собою никакого насилия - слишком много ему пришлось в молодости унижаться перед начальством» [3, с. 21-22]. Это определило не-простоту семейной жизни писателя и разлад с первой женой. «Странно подумать, что, живя в одном городе со своей женой и ребенком, он снимал комнату в гостинице или уезжал в Лавру, в Даниловское либо в Гатчину, чтобы писать» [3, с. 27]. Просветы в этом нелегком состоянии отца К. Куприна радостно ощущает как проблеск простого человеческого счастья, но при этом все же трезво фиксирует изначальную непрактичность и идеализм писателя, вознамерившегося с самого начала «преобразовать природу».