Именно Томас Сеймур подавал апелляцию на это решение в 1580 г., а затем -- каждый год до 1588 г. (за исключением 1583 г.). В 1589-1590 гг. апелляций от него не поступало, что могло означать: Сеймуры сдались или же, не рассчитывая больше на королевское правосудие, начали готовиться к более решительным и не вполне законным действиям в условиях, когда советники королевы искали подходящего наследника престола. Елизавете вряд ли нужен был потенциальный центр притяжения недовольных, каким могли стать Сеймуры, и она предпочла урегулировать конфликт. Способом сделать это и стал королевский визит. В начале лета Эдварду Сеймуру сообщили о предполагаемом приезде королевы в Элветэм. У графа оказалось два месяца для того, чтобы преобразить поместье и устроить в нем представление, по масштабу уступавшее только Кенилвортскому празднеству. Для этого Сеймур приказал возвести в парке временные павильоны для размещения придворных и сопровождавших королеву дворян, а также выкопать там пруд с искусственными островами и насыпать холм, откуда Елизавете предстояло смотреть спектакль в ее честь Описание представления в Элветэме было опубликовано осенью 1591 г [Elvetham 1591]. Текст переиздавался несколько раз. См.: [Bond 1902: 431-452; Wilson 1980: 96-112]. Здесь используется современное издание [Nichols 2014 (3): 563-595]. Авторами сценария называют поэтов Джона Лили, Томаса Уотсона и Николаса Бретона [Ibid.: 568]..
Представление, данное в Элветэме, давно вызывало интерес исследователей, но истолковывалось диаметрально противоположным образом. Г. Бойл видел в нем, особенно в сценах на озере, в которых помимо прочего прочитываются прямые намеки на войну с Испанией, защиту интересов родственника Хартфорда, лорда-адмирала Чарльза Ховарда из Эффингэма [Boyle 1968: 160]. Однако престиж последнего и так был высок, и его интересам в 1591 г. вряд ли что-то угрожало. Более убедительной представляется интерпретация К. Брей- та, усмотревшего в амбициозном действе, устроенном Сеймуром, желание переписать неприятные эпизоды семейной истории и добиться согласия королевы на легитимацию его сына [Breight 1992: 34], но и она требует уточнения.
Визит королевы в Элветэм начался во второй половине дня в понедельник, 20 сентября. Представление стало демонстрацией могущества и богатства Сеймуров, что проявилось как в преображении манора за короткие летние месяцы (для чего граф нанял более трехсот работников), так и в размере и облачениях его свиты. Более двухсот человек с золотыми цепями (и, вероятно, личными знаками Хартфорда на груди) представляли собой ливрейную свиту графа [Nichols 2014 (3): 574]. Собрать ее для встречи королевы означало показать всем зрителям, что Сеймуры влиятельны, обладают политическим весом и готовы вести людей за собой, -- немаловажные качества для потенциального претендента на престол. Примечательно и то, что в данном случае не шло речи о преподнесении королеве ключей от манора. Этого вроде бы и не требовалось, так как Элветэм не был укреплен. Однако мотива прямого подчинения графа, видимо, и не подразумевалось. В латинской речи Поэта, которой тот встречал Елизавету при въезде в манор, упоминалось, что он приветствует ее с ветвью оливы в руках, т. е. с мирными намерениями [Ibid.: 575]. Такой образ предполагал общение между равными или близкими по статусу людьми, невзирая на то, что, произнося свою речь, Поэт стоял на коленях [Ibid.: 574].
Примечателен и образ самой королевы в разыгранном в ее честь спектакле. Кажется, что она представлена здесь в традиционном для второй половины ее правления образе девственной богини Дианы. В обращенных к Елизавете речах ее называли Синтией, т. е. греческим именем Дианы/Артемиды (Кинфия), отсылавшим к легендарному месту ее рождения -- горе Кинф. Однако в адресованных ей словах прочитывается и совсем иная персонификация -- Венера, причем не богиня, охваченная страстью, но та, чье присутствие оживляет всю природу и способствует плодородию:
Смотри, как всё нежно улыбается тебе И все полушарие радуется твоему сиянию:
Лишь ночь, где движутся прекрасные звезды, завидует тебе:
Все прочие творения ликуют:
Козленок скачет по полянке;
Корова белая милуется с быком;
Деревья радуются шелестом листвы,
Луг -- свежею травой, лоза -- плодами,
Бегущие ручьи -- серебристым журчаньем.
Тебя, тебя (прекрасная госпожа), небеса, земля и реки,
Цветы и звери славят в один голос.
И хоть они и созерцают твое совершенство,
Их жажда видеть тебя неутолима [Nichols 2014 (3): 577]: «Behold, on thee how each thing sweetly smiles, / To see thy brightnes glad our hemispheare: / Night only envies: whome faire stars doe crosse: / All other creatures strive to shewe their joys. / The crooked-winding kid trips ore the lawnes; / The milkewhite heafer wantons with the bull; / The trees shew pleasure with their quivering leaves, / The meddow with new grasse, the vine with grapes, / The running brookes with sweet and silver sound. / Thee, thee (sweet Princes), heav'n, and earth, and fluds, / And plants, and beasts, salute with one accord: / And while they gaze on thy perfections, / Their eyes desire is never satisfied»..
Девушки, встречавшие королеву на въезде в Элветэм, были обозначены в опубликованном тексте как Грации и Оры, т. е. традиционные спутницы богини Венеры [Ibid.: 578], образ которой в данном контексте явно отсылал к началу поэмы Лукреция «О природе вещей», посвященной богине как пробуждающей плодородие одним своим присутствием -- и, следовательно, как началу всех вещей «Aeneadum genetrix, hominum diumque voluptas, / Alma Venus, caeli subter labentia signa / Quae mare navigerum, quae terras frugiferentes / Concelebras, per te quoniam genus omne animantum / Concipitur uisitque exortum lumina solis <.. .> / Omnibus Incutiens blandum per pectora amorem, / Efficis ut cupide generatim saecla propagent» [Duff 1962: 1]..
В представлении на озере (второй день визита) также присутствовали отсылки к Венере. Так, хотя Нерей и именует Елизавету Синтией, нимфа Неэра говорит о ней как о «морерожденной» [Ibid.: 588]. Кроме того, одна из сцен, комическая по характеру, имела политический подтекст, важный для династических амбиций Сеймуров. В ней повелитель лесов Сильван видит прибывшую на лодке возлюбленную, нимфу Неэру, и устремляется к ней, но ему препятствует Нерей:
Нерей. Она сойдет на берег на том условии,
Что ты дашь руку и принесешь торжественный обет Не осквернить ее невинности.
Сильван. Вот моя рука, и ею я даю обет.
Нерей. Вода погасит твой пыл [Nichols 2014 (3): 586-586]: «Nereus. On this condition shall shee come on shoare, / That with thy hand thou plight a solemne vow, / Not to prophane her undefiled state. / Sylvanus. Here, take my hand, and therewithal I vowe. / Nereus. That water will extinguish wanton fire»..
Далее Нерей на потеху публике обливает водой незадачливого любовника. К. Брейт истолковывает эту сцену как стремление Сеймура переписать историю своих отношений с Кэтрин Грей, представив их не как «соблазнение девицы королевского рода», в котором его обвинили, а как искреннюю юношескую любовь, павшую жертвой обмана (со стороны Нерея). Любовь молодых людей рождается в присутствии Венеры, дающей жизнь, и потому извинительна. Кроме того, такое толкование образа богини подразумевает и намек на престолонаследие: если девственная Диана не имеет детей (наследников), то пробуждающая природу Венера способствует плодородию и, соответственно, имеет потомков (т. е. детей Сеймура и Кэтрин Грей) [Breight 1992: 33-34].
В предложенной интерпретации, однако, отсутствует одна важная деталь. Сеймур не просто подчеркивал при помощи спектакля простительность своих былых прегрешений. Он также намекал и на то, что его союз с Кэтрин Грей можно считать законным. В процитированном выше отрывке речь идет о принесении торжественного обета, в ходе которого Сильван готов протянуть руку. Этот жест являлся частью обычного для Англии ритуала common law marriage, когда молодая пара могла, взявшись за руки, обменяться обетами и считаться мужем и женой. Островное право признавало законность таких союзов, даже если они заключались в отсутствие свидетелей (и уж тем более священника), хотя на протяжении XVI в. раздавалось все больше голосов в пользу отказа от этой традиции [Cressy 1997: 267-281]. Тем не менее Сеймур здесь апеллировал к понятной и хорошо знакомой всем присутствовавшим практике.
Тот же мотив прозвучал и на следующий день, когда королеву развлекали песнями о пастушках Коридоне и Филлиде, где, в частности, имелись следующие строки:
И так, со множеством клятв,
«Да» и «нет», уверениями и обещаниями,
Какие дают глупые пастушки,
Когда не хотят злоупотребить любовью;
Неутоленная любовь Свершилась сладкими поцелуями [Nichols 2014 (3): 589-590]: «Thus with many a pretie oath, / Yea and nay, and faith and troth, / Such as silly shepheards use, / When they will not love abuse; / Love, which had beene long deluded, / Was with kisses sweet concluded»..
Мы вновь видим здесь отсылку к взаимным обетам, которые можно приравнять к заключению брака и его консумации.
Согласно описанию представления, королева потребовала, чтобы эти песни были исполнены перед ней еще несколько раз, что автор интерпретирует как знак благосклонности Елизаветы. Возможно, однако, что она просто хотела подробнее узнать о претензиях графа [Nichols 2014 (3): 589].
В конце описания праздника указано, что после своего визита королева выказала свою милость графу Хартфорду [Ibid.: 595]. Однако эта фраза вводит в заблуждение читателя: никаких поблажек Сеймуру сделано не было. Поданный в ноябре 1591 г. иск от имени младшего сына Томаса о признании его законным отпрыском графа не приняли к рассмотрению в суде. Да и дальнейшая карьера графа Хартфорда и его сыновей при Елизавете не задалась. Очередная попытка добиться признания законности его наследника была предпринята в 1595 г. и может считаться провокационной: это случилось через несколько месяцев после того, как вышло в свет и достигло берегов Англии «Рассуждение о наследовании английского престола» иезуита Р. Парсонса. В нем рассматривались и сравнивались права на престол сразу нескольких претендентов.
Томас Сеймур был назван в тексте не только законным сыном Хартфорда, но и одной из наиболее предпочтительных кандидатур. Летом 1595 г. трактат был уже хорошо известен в Лондоне, в том числе при дворе, сильно разгневав королеву.
В этих условиях попытка Сеймура добиться легитимации сына оказалась не просто неудачной, она вновь привела его в Тауэр. И хотя графа выпустили из заточения через несколько месяцев, до конца царствования Елизаветы он пребывал в полуопале [Серегина 2013: 89].
Таким образом, можно констатировать, что, в отличие от Монтегю, диалог Сеймура с королевой оказался неудачным: ему не удалось реализовать планы, связанные с ее визитом. Причина неуспеха графа, как кажется, лежит на поверхности: если Монтегю всячески подчеркивал свою покорность королеве и ее власти, Хартфорду явно не хватило смирения, а его демонстрация богатства и силы (причем даже вооруженной) можно было бы счесть вызывающей. Да и само послание, не слишком завуалированное сценарием приема, было слишком дерзким. Елизавете предлагали признать законным плод союза Эдварда Сеймура и Кэтрин Грей, что автоматически сделало бы их сына Томаса наследником престола -- пусть и неофициально, но de facto признанного в этом качестве королевой, и это после десятилетий, на протяжении которых она всячески избегала связывать себя подобными утверждениями.
Кроме того, существовала и другая причина, по которой королева с большим раздражением воспринимала намеки на юных любовников. Дело в том, что 1591 год оказался на редкость урожайным на сексуальные скандалы, случившиеся во время летнего путешествия. Главным виновником оказался придворный и сын казначея английской армии сэр Томас Ширли. В 1591 г. он, находясь при дворе, ухаживал за тридцатилетней вдовой, леди Фрэнсис Стёртон (урожденной Брук), которая приходилась сестрой-близнецом Элизабет, жене сэра Роберта Сесила. Именно с ним и поссорился Ширли в августе 1591 г., во время путешествия двора. Причиной ссоры стало его поведение: ухаживая за леди Стёртон, Ширли одновременно имел роман с молодой фрейлиной королевы, Фрэнсис Вавасур. Летом 1591 г. Ширли тайно женился на девушке. Фрейлина также была несвободна: ее тайный брак разорвал помолвку с Робертом Дадли, 17-летним внебрачным сыном покойного фаворита королевы, графа Лестера.
Помолвку устроила сама королева, которой не очень понравилось, что ее волей пренебрегли. Впрочем, Роберт Дадли-младший не сильно расстроился. Тем же самым летом он тоже тайно женился, но на другой фрейлине, Маргарет Кавендиш. Без пары оставалась одна леди Стёртон, но и она недолго пребывала обиженной. В начале следующего года она вышла замуж за Эдварда Мора, с которым явно познакомилась там же летом, по время путешествия [Colthorpe 2017 [1591]: 39].
Елизавета узнала о тайном браке Дадли в октябре 1591 г., в Ричмонде, когда тот осмелился публично поцеловать свою жену Маргарет, за что его на время изгнали от двора [Cecil Papers 1892: 153]. То есть это произошло уже после приема.
А вот о тайном браке Томаса Ширли и Фрэнсис Вавасур королева узнала, находясь в Элветэме, и пришла в ярость -- не только от брака, заключенного без ее согласия, но также и потому, что Ширли повел себя бесчестно, продолжая ухаживать за другой, будучи женатым [Ibid.: 137-138]. Он почти полгода просидел в тюрьме. В такой ситуации Елизавета вряд ли была склонна счесть «ошибки юности» извинительными.
Конечно, планируя прием, Эдвард Сеймур не мог предвидеть всех этих матримониальных осложнений.
Но почему граф Хартфорд рассчитывал, что Елизавета примет его послание благосклонно? Или же оно было адресовано не столько ей, сколько сопровождавшим ее придворным и советникам? В 1590-е годы всем им предстояло решить для себя, кого именно из возможных претендентов на престол они станут поддерживать в скором будущем. И если граф Эссекс уже успел определиться, инициировав тайные переговоры с шотландским королем Яковом VI, то другие лорды, включая могущественный клан Сесилов, к 1591 г. еще не сделали свой выбор. Вероятнее всего, заявление Хартфорда о силе и готовности претендовать на английскую корону от имени сына было адресовано именно им, и на их поддержку он рассчитывал в этой подковерной борьбе.
Правда, он просчитался: помощь к нему так и не пришла. Сесилы, в 1590-е годы все еще медлившие выказывать приверженность той или иной стороне, в конце концов предпочли поддержать Якова Шотландского [Серегина 2013: 72-73]. Более того, Сеймур недооценил саму
Елизавету I. Во время своих путешествий именно она являлась центром власти, не позволяя никому из окружения слишком усилить собственное влияние. Адресованное ей лично представление, организованное Монтегю, поэтому и оказалось столь успешным. Сеймуру же предстояло убедиться в том, что пренебрежения своими вкусами и установленными ею правилами Елизавета I никому не прощала.