В своей краткой ответной речи Елизавета отдала должное верности виконта. Она «сказала, что готова поклясться -- нет более верного ей человека» [Nichols 2014 (3): 553]. После этого королеве были переданы ключи от дома, и она вошла внутрь, предварительно обняв встречавших ее у порога леди Монтегю и ее дочь, леди Дормер. Присутствие виконта в тексте памфлета не обозначено, и это дало основание считать, что он сознательно бросал вызов королеве своим отсутствием [Oehle 1999: 75]. Однако мы точно не знаем, где именно находился виконт. Он почти наверняка был среди гостей в Лузли, доме своего друга Уильяма Мора. И в таком случае он приехал в Каудрей вместе с королевой. Тогда почетная миссия встречать прибывшую Елизавету была возложена на женщин семьи, причем самых близких ей: с леди Монтегю королева была знакома еще с середины 1550-х годов и явно доверяла ей [Серегина 2018]. А леди Элизабет Дормер была крестницей Елизаветы I [Lawson 2013: 71], так что ее присутствие здесь было не просто уместным, а обязательным. Монтегю уступил королеве и ее свите свой замок, а сам на время визита переселился в соседний манор Изборн.
Следующий день визита приходился на воскресенье. Королева и придворные отправились в церковь. Исследователи, начиная с Брейта, отмечали, что визит был специально спланирован так, чтобы не дать хозяевам дома отслужить мессу, т. е. как способ поставить католиков на место [Breight 1989: 152; Oehle 1999: 94; Heale 2007: 199]. Однако эта интерпретация представляется неточной. Во-первых, данные по визитам королевы в дома католиков противоречивы: если в резиденциях Винчестера и Саутхэмтона Елизавета была в другие дни недели, то в Нонсач (к лорду Ламли) она прибыла тоже в субботу и осталась там до вторника. Таким образом, ритм перемещений двора задавался иными соображениями. Кроме того, виконт Монтегю как влиятельный аристократ и лорд-лейтенант графства в 1569-1585 гг. многократно присутствовал на англиканском богослужении по торжественным случаям. Прием королевы явно относился к той же категории. Кроме того, сам виконт, бывая при дворе, всегда присутствовал вместе с королевой на литургии наряду с придворными [Серегина 2017: 260-262]. Точно таким же случаем стал и королевский визит в Каудрей, с той разницей, что на этот раз двор прибыл к виконту. В Каудрее была часовня, в которой при жизни виконта служили англиканскую литургию [Там же: 381-382]. Вероятно, именно туда отправились королева и ее приближенные. Но часовня не могла вместить всех спутников Елизаветы, поэтому остальные, скорее всего, пошли в приходскую церковь соседнего городка Мидхёрст. После торжественного богослужения королева отправилась на устроенный в честь нее пир [Nichols 2014 (3): 553].
В понедельник (16 августа) сын виконта Монтегю, Генри Браун, организовал для Елизаветы охоту. Она вместе с придворными отправилась в олений парк близ Каудрея, где для нее в загон поместили около трех десятков оленей. Нимфа поднесла Елизавете и ее дамам луки и стрелы. Сама королева убила двух или трех оленей, а графиня Килдейр -- еще одного. Пока Елизаветы и ее дамы стреляли из луков, музыканты играли, а Нимфа пела для королевы.
Опубликованный в памфлете (вариант А) текст песни [Nichols 2014 (3): 554], апеллирует к лексике куртуазной любви и к образу влюбленного, страдающего от желания и от жестокости возлюбленной (целомудренной) дамы. Этот образ был типичен для языка елизаветинской придворной поэзии и часто использовался для выражения политических, а отнюдь не эротических амбиций советников королевы. Именно в таком ключе сейчас исследователи склонны прочитывать и программу Кенилвортского празднества -- не столько как претензию Лестера на руку Елизаветы, сколько его желание играть важную роль в определении политического курса (в данном случае -- на сближение с голландскими протестантами) [Kolkovich 2016: 52-56]. Представляется, что и песню, исполнявшуюся в Каудрее, стоит интерпретировать в том же ключе -- как облеченную в знакомую придворным и самой королеве форму претензию на включение в состав политической элиты.
В заключительных строках можно усмотреть намек на английских католиков. Обращаясь к стреляющей из лука в оленей королеве, Нимфа пела:
Срази одного, срази всех, ибо никто из них не может убежать
Они глядят тебе в лицо, умирая [Nichols 2014 (3): 554]: «Strike one, strike all, for none at all can flie / They gaze you in the face although they die»..
В образе оленей, даже не пытающихся защищаться от своей жестокой госпожи, убивающей их, прочитывается указание на католиков, безропотно встречающих несправедливые гонения и готовых к мученичеству. Точно неизвестно, слышала ли Елизавета песню, воспроизведенную в варианте A, или же исполнялось нечто иное, а данный текст вставили уже на стадии публикации. Если верно последнее, тогда намек на мучеников, скорее всего, адресовался католической аудитории в Англии и за рубежом и был призван обозначать, с одной стороны, верность Монтегю католичеству и готовность умереть за него, а с другой -- отказ от вооруженного сопротивления правительнице, к которому как раз в это время призывали английских католиков их единоверцы-эмигранты [Серегина 2006: 76-77].
Во вторник (17 августа) после торжественного обеда Елизавету развлекали речами и представлением, во время которого снова была затронута тема верности. Среди деревьев разыграли диалог между Пилигримом (символизировавшим католического священника) и Дикарем, сидевшим у подножия дуба. Пилигрим жаловался на то, что Дикарь не дает ему свободно пройти по парку. А попытавшись обойти его, он наткнулся на даму, имя которой было Мир (Peace). Вела она себя, однако, совсем не мирно, и несчастному Пилигриму пришлось обратиться к Елизавете, чтобы усмирить ее. Затем Пилигрим проводил королеву к дубу [Nichols 2014 (3): 555]. В этой сцене все -- не то, чем кажется на первый взгляд. Дама, символизирующая мир, на поверку оказывается его противоположностью -- как и те, кто говорит, что оберегают мир королевы, но на деле только разжигают страсти и преследуют подданных королевы. Священник же становится проводником королевы к дубу, обозначавшему единство и верность местного сообщества; подразумевается, что именно католическая вера порождает подлинный мир. В таком случае фигуру Дикаря можно истолковать как излишне ревностного вассала королевы, бдительность которого направлена против всех ее врагов, включая и его единоверцев-като- ликов.
Дикарь также привлек внимание своей аудитории к дубу, на ветвях которого были размещены гербы всех дворянских семей графства. В своей речи он отметил, что дуб и его ветви с гербами символизируют силу и счастливое правление Ее Величества:
Сила заключается в количестве и благородстве [дворян], счастье -- в их верности и согласии <...> Стеной этого графства является море; укрепленное же верными сердцами, оно непобедимо [Nichols 2014 (3): 556]: «The Oke, from whose bodie so many armes doe spread; and out of whose armes so many fingers spring; resembles in parte your strength & happinesse. Strength, in the number and the honour; happinesse, in the trueth and consent <.> The wall of this shire is the sea, strong, but rampired with true hearts, invincible»..
Далее он продолжал:
От имени милорда [Монтегю], а также всех благородных лордов и джентльменов, чье гербы видит здесь Ее Величество, я могу сказать, что подобно тому, как кровеносные сосуды, распространяющиеся по всему телу в ту минуту, когда сердце охвачено страстью, посылают ему всю кровь для успокоения, так и эти живущие в разных местах люди, если только Ее Величество окажется в опасности, отдадут ей свои тела, имущество и души. Ведь она -- их сердце, глава и Повелительница. Здесь проход закрыт [Nichols 2014 (3): 557]: «For himself, and all the honourable Lords, and Gentlemen, whose shieldes your Majestie doeth here beholde, I can say this, that as the veines are dispersed through all the bodie, yet when the heart feeleth any extreme passion, sende all their blod to the heart for comfort: so they being in divers places, when your Maiestie shall but stande in feare of any daunger, will bring their bodies, their purses, their soules, to your Highnesse, being their heart, their head, and their Soveraigne. This passage is kept straight.»..
Дикарь, произносивший речи, и дуб с гербами местных дворян также были заимствованы из Кенилвортского празднества. Там Дикарь предложил королеве службу от имени своего господина и всего графства [Kolkovich 2016: 35-36]. Точно так же Монтегю гарантировал королеве верность и готовность защищать пределы страны от имени местного дворянства. Фактически он говорил от лица всего Сассекса.
За речью Дикаря в варианте А следует песня, причем из текста непонятно, кто именно должен был ее исполнять и прозвучала ли она в Каудрее вообще. Она развивает тему предыдущей, т. е. тему бесконечной любви [католиков] к Елизавете: «Истинную любовь часто убивают, но она не умирает никогда» [Nichols 2014 (3): 557]: «True love is often slaine but never dies»..
Тема верного служения королеве развивалась и на следующий день (в среду, 18 августа), хотя теперь речь шла уже не о дворянстве, а о простолюдинах. На этот раз королеву у рыбного пруда развлекали диалогом Удильщик и Рыбак с сетью. Они жаловались на притеснения со стороны нечестных купцов и лордов -- и одновременно заявляли о своей верности:
Верные сердца так же хороши, как и полные кошельки; они -- нерв войны, но первые -- ее оружие11.
На этот раз, впрочем, участники представления подчеркнули, что верность католиков подразумевает взаимные обязательства. В песне Рыбака прямо говорится: «Люби меня, и я буду любить тебя» [Nichols 2014 (3): 559]: «Yes, true hearts are as good as full purses, the one the sinewes of war, the other the armes». [Nichols 2014 (3): 560]: «Love me and Ile love thee»..
На следующий день Елизавету ожидали народные танцы.
В четверг королева обедала в саду вместе с лордами и леди, сидя за столом в 48 ярдов длиной. Вечером простые жители графства предстали перед Ее Величеством и исполнили танец под флейту и тамбурин. Среди них были и лорд Монтегю и его супруга [Nichols 2014 (3): 560]: «On Thursday she dined in the privie walkes in the garden, and the Lordes and Ladies at a table of 48 yardes long. In the evening the countrie people presented themselves to his Majestie in a pleasant daunce with Tiber and Pipe and the Lord Montague and his Lady among them»..
На этот раз хозяева замка не остались вместе со зрителями, а присоединились к танцующим крестьянам. Они были отделены от королевы визуально -- большим столом, за которым сидели гости и который Монтегю покинули для того, чтобы встать в хоровод. Таким образом, создавалось противопоставление -- королева/двор и Монтегю/Сассекс.
Именно такого эффекта и добивался виконт. На время визита королевы он фактически присвоил себе право говорить от имени графства, выставляя себя в роли его естественного лидера. Соответственно, именно с ним и должна была иметь дело Елизавета, когда ей требовалось что-то от жителей графства. И к нему же должны были обращаться и местные дворяне, желавшие добиться благосклонности королевы или же просто решить какой-то практический вопрос.
Елизавета прекрасно понимала, что от нее требуется, и подыграла Монтегю. Собственно, ее появление в Каудрее уже было отчетливым сигналом королевского расположения. Кроме того, во время пребывания двора там состоялись три заседания Тайного Совета (15, 18 и 20 августа). Эти заседания стали самыми представительными за всю летнюю поездку: 15 августа в Каудрей прибыли 10 советников -- больше, чем куда-либо еще. Приехавшие уделили внимание делам хозяина и его людей (18 августа): кузену виконта, католику Джону Гейджу, находившемуся под домашним арестом, было позволено приехать в Сассекс, чтобы уладить имущественные дела недавно умершего брата [Acts 1900: 386, 396, 404].
20 августа перед своим отъездом из Каудрея в Чичестер Елизавета возвела в рыцарское достоинство шестерых дворян. Двое из них приходились родственниками виконту, а именно Джордж Браун, его второй сын и Роберт Дор- мер -- муж дочери Элизабет. Остальные тоже были связаны либо с Монтегю, либо с семьей Томаса Сэквила, лорда Бакхёрста, его близкого друга и будущего родственника (внук и наследник виконта, Энтони Мария Браун, в конце 1591 г. женился на дочери лорда Бакхёрста Джейн). Так, Джон Карилл был другом семьи, и впоследствии (в 1603 г.) его сын стал мужем внучки виконта, Кэтрин Дормер; Генри Гленэм был зятем лорда Бакхёрста, мужем его дочери Энн. Николас Паркер был связан родством с обеими семьями: его бабушка принадлежала к семье Сэквил, а тетка вышла замуж за кузена виконта Монтегю, сэра Эдварда Гейджа. Сестра Генри Горинга, Энн, была первой женой младшего брата виконта, Фрэнсиса Брауна [Серегина 2017: 130-131].
Таким образом, почести были распределены среди друзей Монтегю, католиков и протестантов в равной степени. Они впоследствии проявили благодарность по отношению к своему патрону, защищая членов его семьи от преследований, угрожавших всем католикам. Генри Горинг в 1593 г. «не сумел» арестовать семейного капеллана Монтегю, католического священника Роберта Грея [Acts 1901: 328-329, 400, 406]. А Николас Паркер в 1603 г. обеспечил Джорджу Брауну место в числе мировых судей Сассекса, хотя тот не принес предписанной законом присяги о признании монарха главой Церкви [Petti 1968: 145-147].
Когда осенью 1591 г. в речи, произнесенной во время званого обеда, Монтегю вспоминал о визите королевы, он обращался к той же аудитории, перед которой разыгрывались представления в августе 1591 г. в Каудрей, -- к местным дворянам. И суть его послания оставалась прежней: католик Монтегю стал «человеком королевы» в Сассексе, готовым оказывать покровительство всем своим друзьям вне зависимости от их конфессиональной принадлежности [Questier 2004: 253].
Королевский визит укрепил позиции виконта в графстве, пусть и ненадолго: в октябре 1592 г. Монтегю скончался. Тем не менее то была успешная попытка диалога Елизаветы I с местным магнатом, в результате которого она получила косвенное обещание гарантировать лояльность католиков графства в обмен на молчаливое признание влияния виконта на дела местного управления.
Представление в Элветэме: праздник, которого не ждали
На обратном пути из Саутхэмптона в Гринвич Елизавета нанесла визит в Элветэм (20-23 сентября), поместье Эдварда Сеймура (1539-1621), графа Хартфорда [Colthorpe 2017 [1591]: 32].
Сын и наследник лорда-протектора Англии герцога Сомерсета, Эдвард Сеймур воспитывался вместе с королем Эдуардом VI, которому приходился двоюродным братом. После опалы и казни отца (1552) Сеймуру позволили унаследовать часть его владений, а в 1559 г. Елизавета I разрешила ему носить наследственный титул графа Хартфорда. В 1560 г. он тайно обвенчался с фрейлиной Елизаветы. Кэтрин Грей (1540-1568), младшая сестра «девятидневной королевы» Джейн Грей, была внучкой младшей сестры Генриха VIII Мэри, герцогини Саффолк. По завещанию короля престол должны были наследовать его дети, а в случае отсутствия у тех наследников -- потомки его младшей сестры [Серегина 2013: 68].
Брак потенциальной наследницы был государственным делом. Узнав о тайном союзе Сеймура и леди Кэтрин, Елизавета была разъярена. Супругов отправили в Тауэр, где молодая женщина родила старшего сына Эдварда (1561-1612). Королева отказалась признать брак законным. Графа признали виновным в соблазнении девственницы королевской крови, приговорили к крупному штрафу и заключению в Тауэре. Условия тюремного содержания, впрочем, не были слишком строгими, паре разрешали видеться, что привело к зачатию и рождению второго сына, Томаса (1562-1600). Освободили Сеймура только после смерти леди Кэтрин в 1568 г., и даже позволили ему вернуться ко двору. Однако оба его сына считались незаконнорожденными. Относительно Томаса, впрочем, правоведы сомневались: еще до его рождения, во время судебного разбирательства Сеймуры публично заявили, что являются мужем и женой. Для английского общего права подобного оглашения и последующей консумации было достаточно, чтобы считать отношения браком, а рождение по крайней мере младшего Сеймура законным. Однако и он, как и его старший брат, был признан незаконнорожденным [Там же: 69].