Статья: Влияние идеологии на формирование уголовной политики государства

В современных работах по философии и социологии по этому поводу указывается, что массы (т.е. общество) сегодня уже не ориентированы на высшие цели. «Разумнее всего признать данный факт и согласиться с тем, что любая революционная надежда, любое упование на социальное и на социальные изменения так и остаются надеждой и упованием исключительно по одной причине: массы уходят, самыми непостижимыми способами уклоняются от идеалов» [10, c. 20].

Долгое время казалось, что апатия масс должна приветствоваться властью. У власти сложилось убеждение, что чем пассивнее массы, тем эффективнее можно ими управлять. «Исходя из него она и действовала в период, когда властные механизмы были централизованы и бюрократизированы. Однако сегодня последствия этой стратегии оборачиваются против самой власти: безразличие масс, которое она активно поддерживала, предвещает ее крах. Отсюда радикальная трансформация ее стратегических установок: вместо поощрения пассивности - подталкивание к участию в управлении, вместо одобрения молчания - призывы высказываться. Но время уже ушло. “Масса” стала “критической”, эволюция социального сменилась его инволюцией в поле инертности» [10, c. 21]. Впрочем, процесс все усиливающейся инертности общества начался не сегодня, а в целом был характерен для него на пути своего развития. Так, Ж.-Ж. Руссо в 1755 г. с горечью отмечал, что в людях его времени развивается «глубокое равнодушие к добру и злу, наряду с пристрастием к высоконравственным речам, или все сводится к внешности, все становится деланным и притворным, и честь, и дружба, и добродетель, а часто и самые пороки, так как люди открыли в конце концов тайну выдавать их за особые достоинства» [11, c. 107].

В конечном итоге это привело к тому, что внушение чувства стыда, о котором говорит австралийский криминолог Дж. Брейтуэйт [12, c. 37], перестало быть тем инструментом, с помощью которого можно было бы убедить граждан соблюдать нормы уголовного права и вызвать у них заинтересованность в законопослушном образе жизни [13, c. 49]. Для этого нет нравственных, моральных оснований, так как общественным сознанием прежняя система ценностей была отвергнута, а новой пока просто не существует, государство ее не предлагает, а сама она появиться не может. Более того, происходит и отчасти уже произошло приспособление к существующему положению вещей, когда общество не просто молчит, а в целом воспринимает такое положение вещей как норму. Подобное стало возможным за счет сменившегося идеологического курса, а точнее, его полной утраты, в результате чего общество осталось без необходимых ориентиров своего развития, оно стало разрозненным и неодухотворенным, или, по-другому, - безыдейным.

Изъятие из общественного сознания основных нравственных постулатов наряду с чрезмерной гуманизацией уголовного законодательства стали неизбежными предпосылками масштабной криминализации страны, прикрываемой лозунгами о демократическом государстве, равенстве всех перед законом, свободе слова и т.д. Смена идей вполне естественно сопровождалась безжалостным клеймением всего, что существовало в советский период [14], то есть тех основ, на которых длительное время строилось общество и государство. Борьба идей в конечном итоге стала определяющей в развитии абсолютно всех отраслей, она оказалась во главе всего государственного механизма. Уголовный закон сегодня лишь отражает имеющееся противостояние, по-прежнему сохраняя в своем содержании элементы прежней системы в сочетании с принципиально новыми положениями, не имеющими аналогов в предыдущих нормативных актах. В результате такого противостояния были нарушены традиции, произошел отказ от объективно необходимых и прекрасно себя зарекомендовавших средств противодействия преступности. Они, что называется, не вписываются в предлагаемую идеологическую модель (или, наоборот, в безыдейное пространство) построения государства, которое оказывается все менее эффективным в своей деятельности по противодействию преступности.

Таким образом, эффективность и гуманность как две основополагающие идеи вновь сталкиваются лбами [15, c. 860]. В свою очередь, доминирование каждой из них оказывается определяющим для сферы уголовно-правового регулирования. От того, что будет выбрано в качестве главного начала, - эффективность или свобода, зависит конкретное содержание уголовно-правового воздействия, которое начинает приобретать характер либерально-консервативных мер либо их прямой противоположности - мер авторитарного свойства. «…От выбора типа идеологии в сфере борьбы с преступностью зависят и перспективы борьбы с ней» [16, c. 19]. В.В. Лунеев в связи с этим указывает на «криминальный капкан», в который попало современное мировое сообщество. На одной чаше весов - равенство, на другой - свобода. Однако реализация идеи равенства возможна лишь в тоталитарном государстве, что прямо противоречит провозглашаемым в мире ценностям и свидетельствует о серьезном нарушении прав человека. Свобода, напротив, предполагает максимальное соблюдение прав и законных интересов человека и гражданина, но при этом значительно более криминогенна [15, c. 860]. Следовательно, встав на второй путь, общество рано или поздно должно было прийти к диктатуре преступности, которая представляет собой не меньшую, а, может, и большую опасность, нежели диктатура тоталитаризма. Во многом это обусловлено тем, что «политическая и экономическая свобода не может существовать с петлей преступности на шее» [15, c. 861]. Рано или поздно такая свобода закончится либо распадом государства, либо обратным процессом, все тем же тоталитаризмом как совершенно необходимым средством наведения порядка в обществе, находящемся под воздействием преступных устоев. По этому поводу еще в свое время П.А. Сорокин написал, что кризисное состояние общества часто приводит к «тоталитарной конверсии, и чем сложнее критический момент, тем глубже тоталитарная трансформация» [17, c. 16].

Исходя из этого обратный процесс, процесс отказа от идеи неограниченного и неоправданного гуманизма, практически неизбежен, это лишь вопрос времени. По крайней мере, исторически такая динамика развития уголовно-правового воздействия подтверждается неукоснительно и не вызывает сомнений ни у философов, ни и у криминологов. Это лишь вопрос времени, а также того, насколько масштабным будет отказ от доминирующей сегодня идеи и как тяжело будет проходить «тоталитарная трансформация». В любом случае смена идеи повлечет за собой не просто оптимизацию уголовно-правового воздействия на лиц, совершивших преступление, произойдет его серьезное ужесточение, необходимое для подавления криминальной активности общества.

Во многом необходимость такого ужесточения обусловлена той криминогенной ситуацией, которая сложилась в последние два десятилетия в России. Так, исходя из зарегистрированного уровня убийств, Россия занимает третье место (14,2 убийства на 100 тысяч населения) в Большой индустриальной двадцатке, уступая только Южной Африке (36,5 убийства на 100 тысяч) и Бразилии (22 убийства на 100 тысяч). И одновременно Россия - единственная из европейских стран, которая по уровню убийств на 100 тысяч населения входит в Большую криминальную двадцатку (во главе с Гондурасом - 60,9 убийств на 100 тысяч населения), занимая там место между Намибией и Суринамом. Если же учитывать реальное число убийств, то наше место будет в первой десятке самых криминальных государств [18].

Между тем, последние пять лет руководители правоохранительных органов докладывали о снижении общего числа преступлений. Рапорты о достигнутых успехах звучат на итоговых коллегиях МВД, Генпрокуратуры и Следственного Комитета. Но различные исследования показывают, что на самом деле фактическая преступность все последнее десятилетие росла в среднем на 2,4% в год. Причем обращает на себя внимание абсолютное количество преступлений. Например, в 2009 году официально было зарегистрировано около 3 млн. преступлений, а по данным исследователей из НИИ Академии Генпрокуратуры РФ фактически в том же году в России было совершено не менее 26 млн. преступлений [18]. Вполне естественно, что в таких условиях сложно вести речь о какой-либо стабильности в обществе и позитивных сдвигах в противодействии преступности.

Необходимо отметить, что по-настоящему бурный рост преступности наблюдается лишь в последние два десятилетия. До 1990 г. шло хотя и неуклонное, но в то же время не столь значительное повышение ее показателей. Рост совпал с произошедшими в обществе серьезными политическими, экономическими и социальными преобразованиями, как правило, отрицательного свойства. Произошла смена идей или полный отказ от них, что самым непосредственным образом отразилось на уровне преступности, ее динамике, структуре и т.д. В этой связи крайне интересными представляются данные о состоянии преступности в период доминирования в обществе принципиально различных идей. Так, к 1991 г. по сравнению с 1965 г. преступность возросла до 370,6%. Что характерно, темпы прироста преступности постоянно увеличивались: в 60-е годы ее среднегодовой прирост составлял 1,3%; в 70-е - 3,6%, в 80-е - 5,4%, в 90-е - 6,8%. Наглядно это показано в графике, отражающем динамику роста количества зарегистрированных преступлений, начиная с 1961 г. по 2000 г. (рис. 1).

В 2000-е гг. четко обозначившаяся тенденция, согласно имеющимся официальным данным о состоянии преступности в России, не подтверждается. Статистика, скорее, свидетельствует об обратном, что наглядно видно из графика, отображающего динамику развития рассматриваемого явления уже после 2000-го года.

Однако проведенные исследования показывают, что якобы наметившееся уменьшение количества совершаемых преступлений, скорее, обусловлено не реальным сдерживанием преступности за счет принимаемых мер, а особенностями представления отчетов в интересах того или иного ведомства [19, c. 3]. В этой связи Ганс Шнайдер, рассуждая о парадоксах статданных, отмечает, что «…официальная уголовная статистика есть модель, которая служит инстанциям формального социального контроля в качестве средства самооправдания перед общественностью и влияния на нее» [20, c. 112]. Следовательно, «…такое “улучшение” может быть достигнуто только за счет статистического манипулирования» [16, c. 21]. Самым непосредственным образом об этом свидетельствуют показатели латентной преступности, данные о которой как раз не входят в содержание официальных отчетов. По оценкам специалистов, в 2010 году она достигла уровня 23,9 млн. преступлений, при этом темпы ее роста в XXI веке, по сути, катастрофичны, причем не только для России, но и в целом для всего мирового сообщества (рис.2).

Рис. 1. Динамика роста преступности (вторая половина XX века)

Таблица 1. Динамика зарегистрированной преступности за период 2001-2010 гг., млн.

Рис. 2. Динамика латентной преступности (2001-2009 годы с прогнозом до 2010 года)

Таким образом, несмотря на снижение количества зарегистрированных преступлений, фактический рост преступности в период с 1990 г. по настоящее время составил не менее 55-65%. На это указывают, прежде всего, данные о состоянии преступности в начале 90-х гг. XX столетия. Так, В.В. Лунеев отмечает, что в 1993 году фактическая преступность находилась на уровне 7-9 млн. преступлений [15, c. 126] против нынешних 26 млн. Интересно, что количество зарегистрированных преступлений в 1993 году равнялось 2799614 - число, которое вполне сопоставимо с аналогичными показателями, например, 2009-2011 гг. Другое дело, что при соразмерных показателях зарегистрированных преступлений произошел серьезный рост неучтенной преступности, которая как раз отображает истинное положение современного общества в части его криминогенности и происходящих в этом направлении процессов.

Произошедший рост фактической преступности за последние 20-25 лет, таким образом, свидетельствует о масштабной криминализации современного общества. Что характерно, все та же статистика, а именно данные по фактической преступности, указывают на криминализацию, которая по времени совпадает с отмиранием прежних форм социального контроля и тотальным опровержением доминировавших ранее идей.

Отчасти данный вывод подтверждается анализом средств уголовно-правового воздействия, существовавших в ранее действовавшем УК РСФСР 1960 г. и УК России 1996 г. Средства эти зачастую вполне сопоставимы с их предшественниками в УК РСФСР. Безусловно, многие положения УК России, особенно если вести речь о его более поздних редакциях, были существенно смягчены, а зачастую и вовсе исключены из его содержания, ослабив тем самым уголовную репрессию. Тем не менее, произошедшие в сфере уголовно-правового регулирования общественных отношений изменения вряд ли можно обозначить в качестве первопричины, единственного и, главное, наиболее значимого условия роста фактической преступности. Основная проблема кроется как раз в области нематериального, обусловлена изменениями, произошедшими в таких категориях, как идеология, общественное сознание, правосознание, а также правовая культура, что оказало самое непосредственное влияние на состояние преступности. В связи с этим поведение людей все чаще стало определяться не политико-идеологическими концепциями, как это было еще совсем недавно, а тем уровнем культуры, который соответствует каждому индивидууму отдельно [21, c. 23]. Граждане перестали ассоциировать себя с государством в связи с утратой его авторитета в общественном сознании [22, c. 42], и именно это, а не ослабление репрессии, является первоосновой роста преступности.

Интересным в этом отношении представляется проведенное в конце 80-х годов XX столетия А.И. Марцевым и С.В. Максимовым исследование, в рамках которого был задан вопрос о том, удерживает ли людей от совершения преступлений существование уголовного закона. 62,7% населения верили в общепредупредительный эффект уголовного закона и тем самым выразили свое идеальное отношение к соблюдению его требований. Полученные данные авторами были экстраполированы на отдельное преступление - кражу, а затем был сделан вывод о том, что именно данная цифра определяет примерную количественную характеристику цели предупреждения данного посягательства в отдельности [23, c. 104-105].

В целях сравнения зависимости показателей общепредупредительного воздействия на преступность, в частности на такую его разновидность, как кража, от состояния самого общества, такой же вопрос уже в 2009-2010 гг. был задан 1100 гражданам г. Омска. В результате лишь 37,3% респондентов дали на него положительный ответ, указав на сдерживающую функцию уголовно-правовых предписаний. Весьма интересным при этом является тот факт, что, например, в 1989 году всего в СССР с населением в 250 млн. человек было совершено 1142142 краж чужого имущества [24, c. 66-68]. В то время как в 2009 году в России с населением порядка 135 млн. человек было совершено 1188574 краж [25, c. 8], что превышает аналогичный показатель советского периода (особенно если учесть разницу количества проживающего населения в СССР и в Российской Федерации на сегодняшний день). Что характерно, наказание за данное преступление в УК РСФСР по состоянию на 1989 год устанавливалось на уровне двух лет лишения свободы при отсутствии отягчающих обстоятельств. В этих же пределах кража наказывается и в соответствии с ч. 1 ст. 158 УК России. Следовательно, главное все-таки не мера воздействия, а отношение граждан к правопорядку, закону, их правовая культура и общее представление о преступлении и наказании, которые как раз и определяются идеологическими началами. Зависимость состояния преступности от данных категорий значительно выше, нежели от уровня карательного воздействия, нашедшего отражение в конкретных предписаниях уголовного закона.