Вторичные смыслы не присутствуют в тексте непосредственно, они формируются на основе интертекстуальных связей произведения. Ключевую роль играют при этом явные и скрытые отсылки к текстам, прецедентным для данной культуры. Постмодерн предоставляет исследователю инструмент для работы с текстом на уровне языка культуры. Этим инструментом является коннотативная семиотика, которая позволяет провести деконструкцию текста. Образцом деконструкции повествовательного текста является эссе Ролана Барта «8/7», в котором выявлен пласт коннотативной информации в тексте бальзаковского «Сарразина» См.: Барт Р 8/7. М., 2001..
Так ли обстоит дело с историческими источниками? Применимы ли к историческим текстам исследовательские стратегии постмодерна? Да, но с одним условием. Отличие постмодернизма в истории от чистого (литературного) постмодерна -- не отказ от интерпретации интерепретаций, а поиск той интерпретации, в которой текст воспринимался его современниками. Другими словами, это не поиск всех потенциально возможных путей смыслообразования, как это делал Ролан Барт в отношении литературного повествования, а поиск только тех, которые были актуальны для культуры, этот текст породившей.
Традиционное источниковедение не ставит вопрос о смысловой многоуровне- вости текста исторического источника и не предоставляет исследователю инструменты для анализа смысловых пластов текста, отличных от денотативного. Позитивистская парадигма работает по преимуществу с информацией, зафиксированной на уровне естественного языка как первичной знаковой системы. Для этого от историка требуется владение этим языком, корректный перевод анализируемого текста. Для анализа информации, зафиксированной на уровне вторичной конно- тативной знаковой системы в рамках позитивистской парадигмы попросту нет соответствующих исследовательских процедур. Коннотативные смыслы источника выявляются благодаря исследованию интертекстуальных связей произведения, характерных для культуры его породившей, и для их анализа требуется деконструкция теста.
Постмодерн позволяет «преодолеть одномерное отношение “структура -- произведение” и выйти в многомерное пространство Текста (Р. Барт)» Косиков Г. К. «Структура» и/или «текст» (стратегии современной семиотики) // Французская семиотика. От структурализма к постструктурализму М., 2000. С. 35.. Другими словами, постмодерн различает Текст и Произведение Для того чтобы не возникло разночтений, слова Текст и Произведение в том значении, в каком они используются в бартовской оппозиции, мы будем писать с заглавной буквы.. Постмодернистское понятие Произведение сходно с понятием исторического источника в том виде, в каком его рассматривает позитивистская наука. Произведение исчислимо (оно «есть вещественный фрагмент»), оно имеет определенный смысл и содержание Подробнее об оппозиции Произведение -- Текст см.: Барт Р От произведения к тексту // Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 413-423..
Классическая методика работы с историческим источником предполагает его источниковедческую критику. В том случае, если источник прошел процедуру критики, информация, содержащаяся в нем, признается основой для воссоздания картины объективной реальности прошлого. Постмодерн, исходя из оппозиции «Произведение -- Текст», предлагает иную процедуру работы с текстом исторического документа. Он предоставляет исследовательские инструменты, которые позволяют выйти за рамки источника (понимаемого как Произведение) в пространство Текста, его породившего, в рамках которого исторический источник благодаря интертекстуальности приобретал культурно обусловленные смыслы. Внимание исследователя переносится на явные и скрытые цитаты, аллюзии и реминисценции в документе и проведение межтекстовых связей изучаемого текста с прецедентными текстами культуры, его породившей. В итоге получается реконструкция межтекстового «диалога» и, как следствие, выявление культурно-обусловленных смыслов в изучаемом документе. Однако если литературный постмодерн говорит об учете текстов, появившихся в том числе и после создания изучаемого Произведения, то в исторической науке, что очевидно, следует учитывать только тексты, предшествовавшие и современные данному источнику.
В этом смысле обращает на себя внимание исследование древнерусского летописания И. Н. Данилевским в монографии «Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов» Данилевский И. Н. Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения ле-тописных текстов. М., 2004.. И. Н. Данилевский показал, что текст Повести временных лет построен по принципу многоярусной семантики Особенности текстов, построенных по принципу многоярусной семантики, исследовал Ю. М. Лотман. Согласно Ю. М. Лотману, в таких текстах «одни и те же знаки служат на разных струк-турно-смысловых уровнях выражению различного содержания. Причем значения, которые доступ-ны данному читателю в соответствии с его уровнем святости, посвященности, «книжности» и т. д., недоступны другому, еще не достигшему этой степени. Когда читателю “открывается” новый семан-тический уровень, старый отбрасывается как уже не содержащий для него истины» (Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. СПб., 1998. С. 75-76).. Помимо буквального уровня, на который обращали свое внимание историки-позитивисты, в нем присутствует еще и культурно обусловленный. Речь идет о так называемом центонно-парафразном принципе строения древнерусских текстов: «...произведение Даниила Заточника... является классическим примером применения центонно-парафразного принципа: оно состоит практически целиком из цитат, являясь в то же время вполне оригинальным произведением, имеющим замысел, сюжет и достаточно четкую структуру. Начальные русские летописи, в том числе Повесть временных лет. включают весьма пестрый материал -- по большей части, прямые или косвенные цитаты предшествующих текстов» Данилевский И. Н. Повесть временных лет... С. 56.. В сущности Повесть временных лет как Произведение возможно понять, учитывая тот Текст в бартовском смысле этого слова, который ее окружал.
В чем же заключается стратегия исследования таких текстов? Особенностью центона является «память контекста». Согласно И. Н. Данилевскому, «для древнерусского читателя, (и на это, несомненно, рассчитывали авторы “оригинальных” текстов) всякая цитата, в том числе и немаркированная, не только легко узнавалась, но и неизбежно отсылала его к “тексту-предшественнику”, заставляя вспомнить прежний контекст, из которого она вырывалась. Таким образом, создаваемый текст не только связывался со своими литературными истоками, но и последние приобретали совершенно новые, порой неожиданные связи -- как с современными им, так и с предыдущими и последующими произведениями. Чтение же текстов, построенных по центонно-парафразному принципу, превращалось в изощренную интеллектуальную игру. “Игроку”-читателю надлежало не только правильно определить прямую или косвенную цитату, но и уловить новые смысловые нити, связывающие уже знакомые ему образы с лежащим перед ним новым описанием. Тут, собственно, и рождались те смысловые структуры, которые автор транслировал читателям текста» Там же. С. 59..
Задача историка как раз и состоит в том, чтобы пройти по заложенному автором изучаемого текста пути смыслообразования. Разумеется, это требует прекрасного знания того круга текстов, с которыми в явном и скрытом виде вступало в диалог данное произведение. Методика анализа текста, учитывающая центон- но-парафразный принцип построения летописи, позволила И. Н. Данилевскому получить новаторские результаты. Важно отметить, что реконструкция культурно обусловленных смыслов текстов, построенных по такому принципу, является верифицируемой Там же. С. 60..
Другой постмодернистский подход к изучению прошлого предложил крупный французский теоретик М. Фуко. Несмотря на то что Фуко также обращал внимание на роль дискурсов в функционировании гуманитарных наук, он фактически не отрицал существования исторической реальности, однако «строение» ее оказывалось совершенно отличающимся от традиционных представлений. Свои теории Фуко развивал именно через историю, рассматривая объекты изучения через их появление и функционирование во времени. Поэтому его идеи для историков очень перспективны. Среди многих идей Фуко следует выделить две: идею власти и идею субъекта.
В понимании М. Фуко власть не является неодолимой тотальной силой, которая подавляет все, что встречает на своем пути. Вместо власти в единственном числе Фуко говорит о многих властях, которые включают в себя множество институтов общества -- это политика, религия, семья, медицина, психиатрия, образование, даже место работы Foucault M. The Subject and Power // Critical Inquiry. 1982. Vol. 1, N 4. P. 784.. В основе такой множественности лежит то, что власть -- не статичная сущность, а действие, при этом не прямо «ломающее» и «уничтожающее» тело или вещь, а более тонкое -- воздействие на действия других Ibid. P 788-789.. Власть, по Фуко, не может функционировать, если объект воздействия власти -- индивид или группа -- лишен свободы. Власть предполагает свободу и сопротивление на позициях свободы и дает индивиду пространство для маневра. Если такого пространства нет, то речь идет скорее о рабстве, а не о власти. Иначе говоря, власть никогда не доходит в своем осуществлении до предела, когда подчиненный власти индивид полностью подавляется Ibid. P 790.. Власть у Фуко всегда находится как бы под вопросом, ее авторитет всегда кем-то оспаривается, власть -- это всегда постоянная борьба за власть и связанные с такой борьбой стратегии. Фуко применяет термин «агонизм» Ibid. -- не прямая вражда, а скорее соперничество, приз за победу в котором -- власть. Но и поражение не означает гибель, ибо полное подавление означает и конец власти. «Агонизм» -- постоянное и непрекращающееся возобновление борьбы за власть.
Таким образом, власть у Фуко децентрирована, она лишена стабильного центра, она есть целый ряд действий в разных местах в разное время, это «микрофизика власти». Вместе с тем Фуко отказывается от бинарного противопоставления «полная власть / полное подчинение», подразумевая более сложные отношения между властью и подчинением. Применяя свой анализ к современной истории, Фуко высказывает мнение, что две «болезни века» -- фашизм и сталинизм -- не совсем оригинальны: «Они использовали и расширили механизмы, уже существовавшие в большинстве других обществ. Более того, несмотря на их собственное безумие, они использовали в значительной степени идеи и средства нашей политической рациональности» Ibid. P 779..
Говоря о субъекте, Фуко полагает, что последние несколько столетий на Западе шел процесс превращения человека в субъект. Это превращение происходило при непосредственном участии властных отношений Ibid. P. 777-785.. Власть не только не лишала индивидуальности, но, наоборот, наделяла человека индивидуальными чертами, что позволяло отчетливо «отделить» одного человека от другого и эффективнее им управлять. Парадоксальным образом сформированная при участии власти индивидуальная субъективность человека привязывает его к самому себе и создает условия для отношений власти. При этом процесс индивидуализации происходил непосредственно в повседневной жизни индивида Ibid. P. 781..
Идеи М. Фуко хорошо перекликаются с идеями французских теоретиков Ж. Делёза и Ф. Гваттари. Эти авторы изображают реальность подвижной и изменчивой, лишенной привилегированного центра и стабильной структуры Депёз Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Тысяча плато. Екатеринбург; М., 2010.
896 с.. К такой реальности они применяют термин «ризома», которая противостоит традиционному западному пониманию реальности как дерева с корнями, ориентированному на поиск незыблемых и привилегированных оснований. Ж. Делёз и Ф. Гваттари отмечают, что западный стиль мышления нацелен на снятие с реальности «кальки»- дерева, т. е. на выявление четкой неподвижной упорядоченности, «генетической оси или глубинной структуры» Там же. С. 21.. Такой «кальке» эти авторы противопоставляют «карту»-ризому, которая дезорганизована, нестабильна, множественна, состоит не из стабильных точек, а из линий постоянного движения и изменения. Ризома «открыта... способна к соединению во всех своих измерениях, демонтируема, обратима, способна постоянно модифицироваться» Там же. С. 22..
Выводы, которые мог сделать практикующий историк из этих идей, были очевидны: социальная реальность сложна, и при написании истории нельзя ограничиваться изложением политической истории «верхов», поскольку власть в понимании М. Фуко не замыкалась в рамках центральных учреждений Foucault M. Body / Power // Foucault M. Power / Knowledge. Selected Interviews and Other Writings. 1972-1977. New York, 1980. P. 60; Foucault M. Truth and Power // Ibid. P. 122. -- Из слов Фуко можно заключить, что вопрос власти решался на «более детальном и повседневном уровне». Если мы хотим изучать власть, мы должны изучать повседневность.. Одновременно рассуждения М. Фуко об индивидуальности наводили на мысль о том, что человеческая субъективность не есть нечто заданное «от века», она формируется в рамках конкретных властных отношений.
Своего рода посредником между теорией Фуко и практикой историка стал другой французский теоретик, Мишель де Серто. Развивая идеи Фуко, он обратился к рассмотрению основ повседневной жизни, где обнаружил помимо властных стратегий еще и тактики Нужно сказать, что и М. Фуко употреблял понятие «тактики». См.: Foucault M. Truth and Power. P. 114.. Он пишет: «Как представляется, различие между стратегиями и тактиками является более адекватной исходной схемой. Я называю стратегией расчет отношений сил (или манипулирование ими), что становится возможным в том случае, когда выделяется субъект воли и власти (предприятие, армия, город, научная институция). Стратегия подразумевает существование места, которое может быть отграничено как свое собственное и которое способно стать основанием, исходя из которого оказывается возможно управлять отношениями с внешним пространством, представляющим собой цели или угрозы (клиенты или конкуренты, враги, деревня, окружающая город, задачи и объекты исследования и т. д.)» Серто Мишель де. Изобретение повседневности. СПб., 2013. С. 109..
По контрасту со стратегиями М. де Серто называет «тактикой рассчитываемое действие, определяемое отсутствием собственного места. В этом случае не происходит отграничения внешнего пространства, обеспечивающего условия автономности. Место тактики -- это место другого. Таким образом, она должна использовать территорию, которая навязана ей такой, какой ее организует закон чуждой силы». По М. де Серто, если стратегия используется властью, то тактика -- «искусство слабого» Там же. С. 110-111..
Идеи М. Фуко (напрямую, а также отраженные в творчестве М. де Серто) были использованы американским историком С. Коткиным в его ставшей классической работе «Магнитная гора», описывающей повседневную жизнь в Магнитогорске 1930-х годов Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995.. Автор этого труда стремится показать, что повседневная жизнь в советском обществе того времени предполагала целый набор приемов, необходимых и для выживания, и для успешной карьеры Ibid. P. 21-22. Ibid.. Для описания этих приемов Кот- кин вводит понятие «тактик среды обитания». Согласно Коткину, жизнь и идентичность советских людей предполагала как активное участие в жизни общества, так и частое «уклонение» и даже сопротивление правилам этого общества. Приемы жизни в советском обществе он сравнивает с боевым искусством дзюдо, когда можно избежать разрушительного воздействия огромной силы противника (даже советского сталинского государства) и обратить эту силу против него в свою поль- зу44.