Статья: Веди себя по возрасту

Итак, опираясь на ресурсы, имеющиеся в области, которая сейчас именуется «социологией старения», а также за ее пределами, в особенности в сфере социологии гендера, я предлагаю концепцию возраста-как-достижения. Чтобы воспользоваться этими ресурсами в полной мере, нам необходимо избавиться от допущений, которые затемняют наше понимание возраста как социального конструкта.

В следующем разделе я их опишу и проведу параллели с гендерными исследованиями. Параллели, вероятно, знакомые большинству читателей, покажут, что распознавание указанных допущений должно предшествовать любой теоретической работе.

Возраст и гендер

Социологическое понимание возраста преследуют четыре взаимосвязанных допущения: возраст -- это объективный хронологический факт, возраст -- это атрибут индивида, возраст и старение -- это социальные проблемы, а также возраст -- это самодетерминируемое или сверхдетерминированное явление. Эти представления носят фоновый характер, поэтому их трудно распознать и сложно уловить. Однако они, безусловно, требуют рассмотрения, поскольку дают оптику, которая определяет поведение и интеракции на микроуровне, на макроуровне -- формирует публичную политику и академический дискурс [Dannefer 1988; Hockey, James 1993]. Их неявное и часто нераспознанное влияние препятствует развитию социологического понимания возраста Необходимость саморефлексии при изучении возраста и старения стало толчком для развития критической геронтологии, см. [Moody 1988; Luborsky, Sankar 1996].. Позвольте мне быть предельно ясной. Я не считаю, что все социологи исходят из этих допущений. Наоборот, в социологии есть много работ, часть из них я упоминаю ниже, которые критикуют указанные предпосылки и/или предлагают альтернативы.

Возраст как объективный хронологический факт

Допущение, что возраст -- это объективный хронологический факт, встроено в социологию. Наряду с ним существует более социологическое представление, что с хронологическими возрастами связаны многообразные культурные значения. Различие между объективным фактом и социальным и культурным знанием аналогично различию, выявленному в 1960-70-е годы между полом и гендером. Пол, учили мы студентов, есть предписанная характеристика и объективный факт. Он относится к анатомии, хромосомам, гормонам, определенным биологически. Гендер, напротив, есть достигаемый статус, предусматривающий обучение [соответствию] социальным и культурным ожиданиям, связанным с принадлежностью к биологическому мужскому и женскому полу [Stockard 1997: 213; Farley 1998: 117].

Различение пола и гендера стало размываться в 1970-е, а к 1980-м его сохранение стало в значительной мере бессмысленным¹. «Взаимосвязь биологических и культурных процессов оказалась куда сложнее--и рефлексивней, чем мы предполагали» [West, Zimmerman 1987: 126]. «Объективный», биологический «факт» пола, как выяснилось, основывается на общем (культурном) понимании маскулинности и феминности Однако некоторые уважаемые социологи все еще придерживаются этого различия, например [Epstein 1988: 5-6]. ^{Например, Сюзанна Кесслер} [Kessler 1990] показывает, что определение (биологического) пола интерсексуальных младенцев опирается как на культурное понимание маскулинности и фемининности, так и на фактические анатомические характеристики младенца. Эмили Мартин [Martin 1991] демонстрирует, как культурные представления о пассивных женщинах и активных мужчинах «встроены» в «объективные» описания яйцеклеток и сперматозоидов в биологии и медицинских учебниках., и «некоторые структурные расстановки, например, связанные с работой и семьей, создают или активируют возможности, например, „быть матерью", которые ранее связывались с биологическим аспектом» [West, Zimmerman 1987: 126]. В итоге социология гендера пришла к пониманию и гендера, и пола как продуктов непрерывной, продолжительной концептуальной социальной и культурной работы [West, Zimmerman 1987; Lorder 1994].

Похожий процесс понимания взаимосвязи между «объективными фактами» и культурными смыслами начался в исследованиях возраста. Неспециалисты относятся к возрасту как к объективному факту, который определяется хронологически -- числом прожитых лет. Иногда социологи прибегают к такому же определению (в тех случаях, когда они используют возраст как переменную или непроблематично употребляют такие характеристики, как «пожилой» или «престарелый»), но при этом делают упор на социальную природу хронологии. Некоторые исследователи [Rose 1980; Kastenbaum et al. 1980] используют показатели «функционального» или «социального» возраста, чтобы объяснить разрыв между количеством прожитых лет и физической деятельностью человека, психическим здоровьем или социальными ролями. Хотя эти показатели включают в себя социальные факторы, в то же время они сохраняют грань между «субъективным»/«функциональным» и «объективным» (т. е. хронологическим) возрастом, а также предполагают непротиворечивость хронологического возраста.

Не так давно антропологи, социальные конструктивисты и теоретики жизненного цикла перестали считать хронологию чем-то самим собой разумеющимся, то есть рассматривать ее как объективный факт. Они настаивают, что хронологический возраст важен в определенных социальных и исторических контекстах, а также в интеракции. Например, Губриум и его коллеги [Gubrium et al. 1994] описывают незападные нехронологические способы осмысления времени, чтобы показать, что «западное понимание процесса старения основано на нескольких фундаментальных допущениях, связанных с хронологией», особенно на представлении о том, что возраст линеен [Gubrium et al. 1994: 35]. Их аргумент заключается не в том, что хронологии не существует. Скорее, они утверждают, что мы придаем хронологии значение, используя ее (а не какую-то иную концепцию времени) как принцип организации индивидуальной и общественной жизни. Другие утверждают, что хронология как мера возраста есть наработка современного индустриального общества [Kohli 1986; Chudacoff 1989; Keith 1990].

Проблематизация хронологии и отказ рассматривать ее как естественный и объективный феномен позволяет социологам поставить важные вопросы о смысле возраста и опыта внутри жизненного цикла. Например, Гийемар [Guillemard 1996] утверждает, что изменения механизмов, регулирующих вывод рабочей силы, «деинституционализировали» и «дехронологизировали» жизненный цикл, разделив его на три отдельных периода (образование, работа и досуг).

Большая часть работ, которые проблематизируют хронологию, в том числе только что описанные нами, рассматривают ее с ма- кроисторической точки зрения, чтобы выявить вариации смыслов. Остается практически неисследованным, как хронология воспринимается в качестве само собой разумеющейся в современном академическом дискурсе и повседневной интеракции. Социологи могли бы расширить анализ хронологического времени и возраста, исследуя, как на микроуровне мы чувствуем и действуем на основе общего восприятия хронологического времени.

Многое может прояснить параллель с гендерными исследованиями. Как показывают Уэст и Зиммерман, определение пола и гендера в повседневном взаимодействии подразумевает нечто большее, чем простое определение анатомического «факта». Большинство людей считают, что гениталии являются ключевой особенностью, отличающей женщин от мужчин; тем не менее, в процессе ежедневного общения нам не требуется видеть их для определения атрибутов пола. Вместо этого мы полагаемся на идентификационные проявления и внешность (позу, жесты, одежду), которые обычно, но не всегда, согласуются с гениталиями [West, Zimmerman 1987: 127]¹. Таким образом, Уэст и Зиммерман различают (биологический) пол (который сам по себе является социальной категорией, хотя часто она предстает как «естественная») и половую категорию (классификация, в которой мы руководствуемся проявлениями, а не гениталиями, чтобы определить пол).

Точно так же мы можем различать хронологический возраст и возрастную категорию. Хронологический возраст, подобно полу, трактуется, как если бы он был объективным фактом, и это происходит даже тогда, когда мы осознаем его историческую специфику. Для причисления людей к возрастным категориям и указания, как следует себя вести, используются культурно обусловленные идентификаторы, связанные с конкретными хронологическими возрастами и сформулированные как нормы и ожидания (они могут относиться к стилю одежды, цвету волос, осанке, социальным ролям). В повседневном взаимодействии мы не просим свидетельство о рождении или другое доказательство хронологического возраста, чтобы классифицировать индивида как ребенка, ровесника или пожилого человека. Мы полагаемся на видимые признаки и социальные статусы Женщина может одеваться или выглядеть как мужчина, также индивид фактически может быть представителем иного полом, чем указывают его гениталии. Классический пример -- случай Агнес [Garfinkel 1967; Kessler, McKenna 1978]. ^{Кристина Фрай использовала методы многомерного масштабирования, чтобы исследовать, как люди когнитивно категоризируют возраст. Данные методы позволяют этнографически и эмпирически определить, как индивидуумы осмысливают возрастные категории и их содержание} [Fry 1980b, 1986].. Тем не менее, иногда люди одеваются, выглядят, ведут и чувствуют себя старше или моложе своего хронологического возраста (более того, их возраст может отличаться от указанного в свидетельстве о рождении или ином документе, скажем, водительских правах). Такие выражения, как «он/а выглядит таким/ ой старым/ой» или «но вы не выглядите на...», наши эмоциональные реакции (восхищение, недоверие, симпатия, удивление) происходят из-за несоответствия между хронологическим возрастом и возрастной категорией. Конечно, в других случаях (при подаче заявки на получение водительских прав или социальных пособий) требуется доказательство хронологического возраста Свидетельства о рождении задуманы государством в качестве однозначных «доказательств» хронологического возраста, хотя они и не являются безошибочным источником информации. Хоуелл [Howell 1986] подробно описывает проблему оценки возраста при отсутствии надежных письменных данных и приводит возможные решения., так же как и доказательство пола в некоторых иных ситуациях (например, для участия в спортивных соревнованиях [Lorber 1994: 41]).

Таким образом, социологи выделили «объективные» и «социальные» компоненты пола и гендера, затем проанализировали их взаимосвязь. Мы провели аналогичный анализ в отношении возраста. Социологи признают историческую специфику хронологического возраста и подробно описывают то, как современном западном обществе с течением времени, в основном, обращаются как с объективным фактом. Следуя примеру гендерных исследований, социологи могут анализировать, как индивидуумы используют предполагаемый объективный возраст, чтобы относить себя и других к возрастным категориям и действовать соответствующим образом 156 (а также изучать, как, при каких условиях и с какими последствиями люди отказываются «вести себя по возрасту»).

Возраст как атрибут индивидуума

Поскольку возраст, как и пол, не является фиксированным или естественным фактом, социологи использовали понятия статуса, роли, нормы и социализации для осмысления возраста и пола как явлений культурных и усваиваемых, а не биологических и предзаданных. Биология задает внешние границы; затем благодаря ожиданиям, диктуемым культурой и усваиваемым через социализацию, мужчины приобретают маскулинные черты, а женщины -- феминные; дети становятся подростками, подростки -- взрослыми, а взрослые -- пожилыми. С этой точки зрения возраст и гендер превращаются в атрибуты индивидов по мере того, как они обучаются и усваивают нормы, связанные с определенными ролями, и начинают вести себя в соответствии с ними. Возраст и гендер становятся объективными и фактическими характеристиками индивидуумов -- тем, чем люди являются.

Понимание возраста и гендера как феноменов, конституированных статусами и ролями, которые усваиваются посредством социализации, предполагает существование набора дискретных категорий: женщины, мужчины, молодежь, люди среднего возраста и люди пожилые. Подобная категоризация подчеркивает и усиливает различия и сводит к минимуму сходства между группами.

Концепции социализации и индивидуальных атрибутов повлияли на изучение пола и возраста. Мы рассказываем студентам о всеобъемлющем и зачастую бессознательном процессе гендерной (или половой) ролевой социализации, в ходе которого девочки и мальчики усваивают ожидания в отношении феминности и маскулинности, интернализируют эти нормы и в итоге ведут себя как феминные и маскулинные люди [Lips 1995].

Социологи также изучают возрастные нормы, социализацию в течение жизненного цикла и нормы, регулирующие переходы между его этапами. Некоторые исследователи утверждают, что ожидания в отношении поведения, соответствующего возрасту, образуют масштабную систему правил, которые определяют сроки основных событий жизни и ограничивают социальное взаимодействие [Neugarten et al. 1965]. Другие сетуют на отсутствие эффективной социализации норм среди пожилых людей [Rosow 1974]. Третьи с нетерпением ждут исчезновения возрастных норм [Riley, Riley 1994]. Хотя они по-своему оценивают возрастные нормы и роли, само наличие ролевой структуры ролей и социализации сохраняет для них определенную значимость. Разумеется, на некотором уровне эта структура точно описывает социальные процессы и является важным вкладом в понимание того, как формируются жизненный цикл и переходы между его этапами Даннефер рассматривает, как концепции развития и социализации используются для понимания процесса старения. Хотя он критичен к эффектам применения этих понятий, тем не менее он признает, что присутствие «чего-то похожего на каждого из них необходимо в изучении старения, поскольку каждый из них пытается описать что-то реальное и фундаментальное о человеческом опыте с течением времени» [Dannefer 1988: 364] (курсив оригинала)..

Однако описанные тенденции (рассмотрение возраста и гендера как индивидуальных атрибутов, ролевая социализация, постулирование четких категорий) могут давать проблемные результаты. Понимание возраста как индивидуального атрибута приводит к тому, что возраст, в особенности возраст преклонный, начинает выступать в качестве независимой переменной [Dannefer 1984: 104]. И хотя социологи знают, что нельзя путать корреляцию с казуальностью, это нередко случается, когда речь заходит о возрасте. Возрастом объясняют электоральные предпочтения или занятость, тогда как нам стоило бы разобраться, как социальное структурирование связывает возраст с указанным явлением [Riley 1987: 2]. В этом плане использование возраста как переменной поощряет описательный подход (скажем, к дифференциации возрастных различий), «отвлекая внимание от необходимости найти объяснение, то есть идентифицировать процессы, которые стоят за описываемыми результатами» [Dannefer 1988: 366].

Другим следствием отношения к возрасту как к индивидуальному атрибуту становится то, что он оказывается принадлежностью пожилых людей, то есть свойством лишь части населения, подобно тому, как гендер являлся тем, что имеют исключительно женщины, а расу -- чернокожие. (Не исключено, что именно этим объясняется повышенное внимание социологии возраста к «старости».)

Много сказано о неадекватности концепции ролевой социализации потребностям гендерной теории [Epstein 1988; Mcllwee, Robinson 1992; Thorne 1993]. Точно так же она не подходит теории возраста [Marshall 1980; Dannefer 1988]. Ни гендер, ни возраст не сводятся к набору ролей, «свойственных тому или иному месту или организационному контексту; на практике они часто функционируют как «основные статусы» [Hughes 1945], которые поддерживаются в различных социальных ситуациях» [West, Fenstermaker 1993: 154]. Более того, ассоциируемые с гендерными или возрастными ролями нормы не обязательно интернализируются, более того, интернализация не требуется для того, чтобы индивиды следовали нормам в своем поведении. В отсутствии внутреннего согласия в игру вступают другие, не менее важные соображения, -- экономические стимулы, давление неформальных групп, формальные требования, которые гарантируют индивидуальную конформность нормам без их интернализации.

Наконец, самый важный момент заключается в том, что анализ ролей и социализации всегда сфокусирован на индивиде. Мы можем изучать возраст как индивидуальный атрибут, но этот атрибут реализуется во взаимодействии. Заведомые суждения о гендере и возрасте пронизывают и структурируют взаимодействия, практики, институты и правила. Когда мы фокусируемся на возрастных нормах, ролях и социализации, то перестаем замечать, что организация общества, социальные институты и практики во многом сформированы представлениями о возрасте и отражают их. Вместо этого нам стоит постараться посмотреть, как значения возраста организуют и выстраивают наше поведение, как эти значения подвергаются сомнению, вызывают сопротивление, пересоздаются и реконструируются во взаимодействии.